Но она хорошо сознавала, что меньше всего испытывает сожаление.
– Совсем наоборот, – проговорила она наконец, чувствуя, что разговор поможет преодолеть ее скованность. – Я до крайности изумлена тем, как… – Она помедлила и, подняв руки, попыталась жестами передать ему то, на что не находилось слов: -…как возвышенны мои чувства. Меня сильнее, чем когда-либо прежде, волнует все, что я вижу и слышу. По правде говоря, я совершенно не жалею, что поехала с вами. Я просто не нахожу слов, чтобы сказать, как я рада. Если и есть опасение, что я совершила ошибку, оно совершенно теряется в этой радости. Скажите, это дурно – так сильно наслаждаться свободой? Я знаю, я, должно быть, произвожу впечатление сумасшедшей из Бедлама[6].
Только теперь она посмотрела на него, вновь откидывая голову на подушки и отдаваясь легким толчкам – коляска, пружиня, бережно покачивала ее.
Она встретила изучающий взгляд серых глаз. Казалось, он пытается разглядеть отражение только что сказанного на ее лице.
Джилли немного смутилась и отвела глаза. Господи, какой элегантный мужчина! На нем было черное длинное пальто из толстой шерсти с двойной пелериной, белизна шейного платка резко контрастировала с темным сукном, уголки воротничка прижаты к щекам. Она вновь была поражена, насколько он красив, и вновь почувствовала уже знакомую, волной нахлынувшую нежность к нему, которая омывала ее сердце, как ручей, легко струящийся по камням в прохладной йоркширской лощине.
Неужто ее все-таки угораздило влюбиться в лучшего друга своего жениха?
Она вспомнила поцелуй, который он получил без ее разрешения и в котором она полностью растворилась. Каким бы естественным ни было для мужчины желание поцеловать женщину, не покажется ли ее поведение недостойным, если он заподозрит, что она хочет повторить этот поцелуй?
Чувствуя, что он разглядывает ее, она вновь повернулась к нему и увидела, как интригующе-веселая улыбка тронула его губы.
Что ей говорили о мистере Фитцпейне? Что она в сущности знала о нем? Она попыталась вспомнить обрывки дошедших до нее сведений о друге Карлтона. Тогда ее интересовало только то, что рассказывали о ее женихе. Долгое время она так жаждала услышать хоть что-нибудь о самом Карлтоне, стремясь побольше узнать о нем, чтобы стать ему хорошей женой, что теперь едва ли могла припомнить фразу-другую, сказанную о сидящем рядом с ней мужчине.
О нем говорили, что он – человек чувствительный, и, пожалуй, насколько она успела понять, он лишь подтверждал это мнение.
Но что еще? Пока он, храня молчание, продолжал разглядывать ее с улыбкой, точно читая ее мысли, она обыскивала все уголки своей памяти, надеясь на внезапное озарение.
Мистер Фитцпейн. Наконец память пришла на помощь. Она даже слышала ровный гнусавый голос леди Кэттерик, выплывший из забытья. «Мистер Фитцпейн – человек чувствительный, и, возможно, именно по этой причине я никогда не понимала его дружбы с Карлтоном. Фитцпейн – джентльмен. Мягкие голубые глаза, ровные зубы, манеры, достойные архиепископа. Карлтону не мешало бы подражать своему другу».
Голубые глаза…
Джулиан вдруг почувствовала какую-то тревогу и взглянула на мистера Фитцпейна. Она смотрела все в те же серые глаза и даже, не удержавшись, придвинулась ближе, словно хотела изучить серый узор радужной оболочки. Ей показалось, что охваченное ужасом сердце исчезло из груди. Стало трудно дышать.
Возможно ли, чтобы она совершила страшную ошибку? Возможно ли, чтобы она была одурачена на постоялом дворе незнакомцем и… и похищена?
– Что случилось? – резко спросил мистер Фитцпейн, вторгаясь в ее тревожные мысли. – Я вижу по выражению вашего лица, что вы напуганы. Скажите немедленно! Что с вами?
– Ваши глаза, сэр, – ответила она тихим, голосом. Он слегка улыбнулся.
– Они вам не нравятся? А мне не раз говорили, что они очень красивы.
– Ваши глаза должны быть голубыми, сэр, а не серыми! – проговорила она.
– Голубыми? – переспросил он, явно изумленный. – Не могу представить, чтобы кто-то считал мои глаза голубыми, – продолжал он, – или даже серо-голубыми. Если только, конечно, он не разглядывал их при очень ярком солнечном свете, поскольку, я думаю, лишь в этом случае в них можно увидеть оттенок голубого, и то не очень явный. Кто сказал вам об этом?
– Леди Кэттерик. «Мягкие голубые глаза». Это ее слова. Я не могла ошибиться.
– А, ну тогда это все объясняет. Вы когда-нибудь видели очки леди Кэттерик? В них же каждая линза, как телескоп.
У Джулиан вырвался глубокий вздох облегчения.
– Да, это верно, – ответила она, вспоминая, как однажды была напугана, увидав очки славной леди. Овладевший было ею страх быстро исчез после вполне убедительного объяснения мистера Фитцпейна. Она рассмеялась над своей несообразительностью и продолжала: – Знаете, я чувствую себя так глупо, потому что, пока я на вас смотрела и пыталась вспомнить все, что я о вас слышала, мне вдруг пришло в голову, что вы ведь даже мне не представились. Вы могли оказаться кем угодно, и я бы об этом не догадалась.
– Я не подумал об этом, – ответил он, тоже смеясь. – Имея в виду, как много вы обо мне знаете, не исключено, что я мог бы оказаться и самим Карлтоном.
– Это невозможно! – воскликнула она, протестующе вскидывая руку. – Вы никак не подходите к тому портрету его светлости, который описывают люди из общества. Вы просто не можете быть Карлтоном! – Тут она заметила, как заинтересованность и злость зажглись в его серых глазах, и поняла, что задела его.
– Я его друг, Джулиан, и я должен упрекнуть вас за ту поспешность и безоговорочность, с которыми вы принимаете на веру все лживые отзывы о нем. Вы представляете, как обсуждается каждый его шаг? Скажу больше, он и чихнуть не может без того, чтобы это не сочли тенью, брошенной на репутацию той или иной дамы.
Джулиан растерялась, не зная, как ответить мистеру Фитцпейну.
– Ваша преданность другу делает вам честь, мистер Фитцпейн, но, может быть, Карлтону следует больше внимания уделять тому, когда и как он чихает. Вы можете возражать сколько угодно, но даже если бы я и хотела быть лучшего мнения о Карлтоне, мне трудно не верить тем людям, которые передавали столь нелестные отзывы о нем. Леди с безупречной репутацией не клевещут на других, а мамины подруги именно таковы.
– Вы уверены в этом?
– Разумеется, – ответила она, снова поворачиваясь к нему.
Его ноздри раздувались от гнева, но он сдержался. – Вы напрасно так старательно основываете собственные мнения на связях и отношениях.
– Я была слишком бестактна в своих высказываниях, – допустила она. – И я прошу вас простить меня за то, что я ранила вашу чувствительность.
