Конан не верил ни единому слову из услышанного. Слова царя совершенно не соотносились с тем, что он видел собственными глазами. А своим глазам северянин привык доверять больше, чем каким-то россказням.
— Как же мы можем разговаривать, если время остановилось? — не сдержался Конан. — Ведь чтобы ты смог произнести речь, тебе нужно время!
Царь улыбнулся.
— Да, ты прав, чужеземец. Мне нужно время. И тебе нужно время. Нам всем нужно время, и совсем без него мы не смогли бы жить. Ты прав, оно есть здесь. Но я уже сказал, что ты должен разорвать Круг. В Терене нет потока времени, привычного тебе. Гекатонхейр замкнул время само на себя, сделав Кругом. В начале Часа Овна Круг замыкается — и все повторяется вновь. Каждый день, как один-единственный. Мы говорим те же слова, совершаем те же поступки. Ничто не меняется. Мы все страшно устали от этого. И вот теперь пришел ты. Ты вторгся в Круг нашего времени, как и было предсказано.
— А кому ты говоришь эти слова обычно? До того, как появился я? — спросил Конан.
— Никому. Я впервые их произношу.
— Значит, Круг Времени уже разорван?
— Нет, просто ты вошел в него. И выход у тебя только один.
Конан помрачнел. Служанка была достаточно сообразительной, чтобы вновь до краев наполнить его ритон. Запах хорошего вина слегка унял начавшее было подниматься раздражение варвара. Он не любил, когда его принуждали.
— Хорошо, — сказал он. — Я готов поверить. Хотя это и совсем невероятно. Как можно существовать только в одном дне, совершая одни и те же поступки? Вы что, не можете попытаться сделать что-нибудь по-другому? Ну, скажем, хотя бы напиться против обыкновения. Или забраться в постель к чужой жене?
Царь рассмеялся.
— Все бесполезно. Силы, неподвластные земным царям, заставляют нас делать то, что мы уже делали. Произносить слова, которые мы прежде произносили. Но они не властны над нашими мыслями. В мыслях мы свободны, в мыслях мы можем совершать любые поступки, вплоть до самоубийства. И это мучительнее всего.
— Что-то это слишком сложно. Я не понимаю, — заявил Конан.
Он чувствовал, что от усилий понять его голова сейчас развалится на части, как перезревший плод под пятой прохожего. Он взял ритон и с удовольствием утопил непонимание в вине. — Хорошее вино, — сообщил он. — Вот это я понимаю. Ладно, Гекатонхейр он там или нет, правду ты говоришь или выдумываешь, это, в конце концов, не так уж и важно.
— Я говорю правду, воин! — воскликнул царь. — Судьбы людей всего лишь отражение игр богов. Но боги могут что-либо изменить. Они могут начать игру заново, если проиграли. А люди не могут. Люди играют только один раз — и проигравший проигрывает единожды. Второго шанса не дано.
— А кто эти девушки, там, в соседнем зале? Там было так темно, что я не смог толком разглядеть ни одну из них, но мне показалось, что они молоды. Почему они не здесь и не пируют с нами?
— Это жрицы Гекатонхейра. Они девственницы, и поклялись не выходить из Зала теней, пока Гекатонхейр сам не придет к ним.
— Глупая клятва, — отрезал Конан. — А что их родители, как они дали свое согласие?
— Когда Гекатонхейр появился из Чертогов Тьмы, они убили своих родителей. Такова была воля Гекатонхейра, который пришел к ним во сне, и приказал сделать это. Они безумны, но так же безумна их страсть. И все будут в твоем распоряжении после того, как ты убьешь Гекатонхейра. Если не будет его, то хранить свою девственность им будет незачем. А они с малолетства обучены ублажать мужчин. Они безумны и жаждут отдаться победителю. Боль для них тоже страсть. Ты сможешь делать с ними, что хочешь. Они будут влюблены в тебя настолько, что, не задумываясь, ни на мгновение отдадут тебе свои жизни, стоит только попросить.
— Если время у вас течет по-другому, то как кто-то может вообще чему-то обучиться? — поднял брови Конан. — Как же этот самый Круг, который повторяется изо дня в день?
— Жрицы богов не подвластны Кругу. Их господин дарует им свою милость.
— Непонятно, как они вообще появились на свет, если их родители обречены каждый день делать одно и то же, — буркнул Варвар, — впрочем, ты нарисовал заманчивую картину. Пожалуй, мне действительно стоит поболтать с этим самым Гекатонхейром.
— Убей его! — воскликнул царь. — Освободи нас! И ты станешь нашим величайшим героем!
— Героем — это, конечно, хорошо. И я с удовольствием побуду им некоторое время. Но потом мне бы надо попасть на материк. Ну и чтобы там у меня позвякивало что-то в кошельке. Может на твоем острове это незаметно, но в большом мире люди стали алчными и полюбили звон монет…
Царь рассмеялся.
— Мы снарядим корабль, нагрузим его лучшими товарами и ты поплывешь на материк богатым купцом!
— Проще было бы заплатить золотом, — заметил Конан.
— А эти презренные металлы все еще в цене? — искренне удивился Нилам. — Наш предсказатель утверждал, что в будущем золотом будут мостить улицы.
— Удавите его, или отрубите голову, — посоветовал Конан. — Все равно она ему не нужна, раз он не умеет ей пользоваться.
— Ты прав, варвар, — сказал царь. — Только уже поздно. Голову ему уже отрубили. Как раз за то, что он не сумел предсказать появление Гекатонхейра. Точнее не отрубили, а оторвали. Заодно оторвали руки и ноги. Не пожалели быков для такого дела.
Конан еще раз приложился к вину. Оно было простым и понятным, оно никогда не лгало, на него вполне можно было положиться, если, конечно, уметь пить. Копан пить умел. На этот раз он пил долго, не спеша, обдумывая, как поступить.
Наконец он поставил пустую чашу на стол.
— Хорошо, я разорву Круг. Если это вообще возможно! Но для начала я хотел бы отдохнуть А потом — взглянуть на храм с башни.
XII
Храм Гекатонхейра представлял собой крест с длинной поперечной перекладиной, концы которой опускались книзу, к площади. Своими очертаниями оно напоминало урезанный кхитайский знак, обозначавший Смерть.
Стены почернели, то ли от времени, то ли от ненависти, которая каждое мгновение невидимым потоком обрушивалась на храм из города. От детей, которые не понимали, почему им никогда не удается скрыть свои проказы, купцов, которым опостылело торговать одним и тем же товаром, воров, вечно кравших то, что на следующий день возвращалось к хозяевам, пьяниц, каждое утро испытывавших мучительное похмелье, стариков и старух застывших в своей дряхлости и отчаявшихся попасть на Серые Равнины. Те, кто пили Напиток Забвенья забывали о том, что происходило вчера, но те, кто из чувства противоречия или безрассудности пренебрегали этим обычаем, были обречены на весь ужас катящегося по кругу Бытия.
