Не бойся, Тося. Я рядом.
Вся моя броня, вся выдержка рассыпалась в прах. Я вцепилась в Гришу, в его твёрдые плечи, и рыдала. Рыдала от страха, от унижения, от бессильной злости.
А он просто держал. Крепко. Надёжно. Гладил по спине, по голове и шептал что-то успокаивающее.
Впервые за долгие годы я чувствовала, что не одна. Что кто-то сильный на моей стороне. И этот кто-то пах не перегаром и грубой силой, а добротой и надёжностью, так что хотелось спрятаться в этом запахе навечно.
И тут он поцеловал меня…
Не сразу. Сначала его губы коснулись моих мокрых от слёз век, солёных и распухших. Потом виска, где бешено стучала кровь. Это были лёгкие, почти невесомые прикосновения, полные такой нежности, что я замерла, перестав дышать.
А потом его ладонь коснулась моей щеки, большая и тёплая, и осторожно повернула моё лицо к себе.
Его губы нашли мои. Сначала неуверенно, вопросительно, давая мне время и возможность отстраниться, испугаться, оттолкнуть. Но я не оттолкнула. Всё во мне закричало «да».
Этот поцелуй был не похож ни на что. Он не был ласковым, как в кино. Он был жёстким, властным, полным той самой стальной силы, что только что разбила Кирилла в пух и прах. Но в нём не было ничего общего с грубыми, пьяными тычками моего бывшего. Это была сила, которая защищала, а не ломала. Которая забирала, но чтобы дать опору.
Я ответила ему. Со всей страстью, на которую была способна. Вцепилась пальцами в его волосы, чувствуя под ними свежий шрам – напоминание о той ночи, когда наши пути пересеклись.
Он не просто целовал. Он завоёвывал. Покорял. Его язык вторгся в мой рот с властной нежностью, заставляя отвечать ему той же дикой страстью, что клокотала и во мне. В этом поцелуе была вся ярость только что отгремевшей схватки, вся боль наших израненных душ, всё отчаяние и вся надежда.
Всё исчезло. Остался лишь жар его губ, вкус дыхания, грубоватая щетина, которая царапала мою кожу, оставляя на ней невидимые метки. Он прижал меня к косяку двери, и холодное дерево впивалось в спину, но я не чувствовала ничего, кроме огня, который пожирал меня изнутри.
13. Григорий
Я не хотел вмешиваться, чтобы не отсвечивать, не привлекать к себе внимание, не совать нос в чужую жизнь. Честно.
Держался, пока он просто орал. Пока он просто бушевал. Я был тенью, призраком, я был мёртв, как и велел Серёга.
Но потом он её толкнул.
Не просто отстранил. А именно швырнул – с силой, с презрением, с желанием причинить боль.
И тут во мне щёлкнул какой-то тумблер.
Весь холодный расчёт, вся осторожность, все доводы разума взорвались в один миг белой, слепой яростью. Это был уже не выбор. Это был инстинкт.
Животный, первобытный порыв – защитить свою самку. Свою. Точка.
Я не помню, как шагнул из тени. Не помню, что сказал. Кровь гудела в ушах одним-единственным словом: «Убей».
Когда он полез за стволом, я уже всё понял про него. Он не защитник. Он палач в погонах. Трус, который силён только против тех, кто не может дать сдачи.
Когда его пистолет оказался в пыли, а его мерзкий хлебальник познакомилась с моим кулаком, я не чувствовал ни страха, ни сомнений. Только сладкое удовлетворение.
Это было правильно. Это было единственно верное, что я мог сделать в сложившейся ситуации.
Я вышвырнул мента за ворота не как незваного гостя. Я выметал мусор. Очищал Тосино пространство, её мир от той грязи, что посмела к ней прикоснуться.
И целовать я Тосю не собирался…
Это было выше моих сил. Все внутренности сжались, как будто прыгнул с парашютом.
Её губы были мягкими, податливыми. Я впился в них губами, был агрессивен, почти груб, заглушая этой дикостью всё, что кричало внутри: «Остановись! Прекрати! Она не для тебя!».
Но Тося ответила. Не испугалась моей ярости, моей жадности. Её пальцы вцепились в мои волосы, воротник футболки, притягивая меня ближе, и этот доверчивый, отчаянный ответ сводил с ума.
Я чувствовал, как часто-часто бьётся её сердце, трепещет птичкой о решётку, прямо сквозь тонкую ткань её платья. И моё вторило ему в унисон.
Я мог бы сгореть в этом поцелуе. Утонуть. Превратиться в пепел от этого огня. И мне было плевать. Разум отключился, остались только чувства: запах её кожи, вкус её губ, хрупкость её плеч под моими ладонями.
Но где-то на самом дне, в кромешной тьме того, кем я был, тлел крошечный уголёк здравого смысла. Он не горел, он просто ледяной точкой напоминал о себе. И чем безумнее был наш поцелуй, чем сильнее я чувствовал, как теряю над собой контроль.
«Остановись. Ты принесёшь ей новые проблемы».
Мысль пронзила меня как шило. Резко, болезненно.
Тот, кто напал на меня, ещё на свободе. И он не успокоится. Он ищет меня. И если враги узнают про Тосю… если поймут, что она для меня что-то значит…
Лёд расползся по жилам, гася пожар. Я заставил свои руки отпустить девчонку, свои губы оторваться от её губ. Это было больно. Словно отрывал кусок мяса от себя.
Мы стояли лоб в лоб, тяжело дыша. Глаза Тоси были огромными, тёмными, в них плавали осколки невысказанных вопросов и детская растерянность. Она была так красива в этот миг, так беззащитна, что я чуть не сорвался снова, не притянул её к себе и не забыл обо всём на свете.
Но я сделал шаг назад, чувствуя, как пах невыносимо ноет от возбуждения.
– Прости, – хрипло выдавил я из себя. – Я не должен был… Это неправильно.
Она смотрела на меня с непониманием, щёки горели румянцем, губы были влажными, припухшими от моих поцелуев, подбородок красным от моей щетины.
– Почему? – с обидой произнесла она.
Потому что я трус. Потому что я боюсь за тебя больше, чем своих врагов.
Но я не сказал этого. Я просто покачал головой, сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы, и отвернулся. Сделал ещё один шаг к выходу, к своему уединению в сенцах.
– Поговорим утром, Тось? Мы оба перенервничали, – не глядя на неё, пробормотал я. – Не бойся ничего. Я тебя посторожу.
Не дожидаясь ответа, рванул из дома прочь. Долго сидел на крыльце, курил, вслушиваясь в ночные звуки деревни.
Я унизил этого Кирилла. Такое не прощают. Он мог вернуться в любую секунду уже не один, а в компании друзей.
Сейчас у меня был его
