пистолет. Я проверил обойму – полная. Сегодняшняя ночь при любом раскладе пройдёт спокойно – есть чем защищаться. Но утром ствол придётся вернуть его хозяину, и вот тогда…
Да, теперь это была моя проблема. Не Тоси.
Утро выдалось напряжённым. Тося молча поставила передо мной тарелку с яичницей, смотрела куда угодно: на стену, на стол, в окно, только не на меня. А мне хотелось провалиться сквозь землю.
Было подло сначала поцеловать её, а потом оттолкнуть.
«Прости», – снова и снова крутилось у меня в голове, но язык не поворачивался сказать это вслух. Потому что «прости» – это значит признать, что наш поцелуй был ошибкой, а это было не так.
Это было лучшее, что случалось со мной за последнее время, хоть и было неправильным.
Я ел яичницу, и она словно была из ваты. Ни вкуса, ни запаха, только этот давящий, унизительный груз вины.
– И часто этот урод ломится к тебе в дом? – первым нарушил я молчание.
– Последний раз на Восьмое марта было. Точнее – девятого. Он мне телевизор подарил, а на следующий день проспался и забрал пришёл.
Охуеть!
– Руки тоже распускал?
– Нет. Обматерил просто. Не связывайтесь с ним больше, Гриша, я вас заклинаю! – со слезами в голосе проговорила Тося. – Он будет мстить теперь. Теперь будет ещё хуже!
– Я знаю, Тосенька. Не нужно бояться, я пока здесь, с тобой.
– Вот именно, что ПОКА!
С этими словами она вскочила со стула и ушла куда-то из дома.
Чтобы разрядить ситуацию, найти хоть какое-то дело, я пошёл чинить ту чёртову задвижку в ванной, из-за которой всё и началось.
Но обстановка ни хрена не разрядилась. Этот рыжий мент засел у меня в печени. Серёга мне запретил звонить кому-либо, но я не мог сидеть на жопе ровно. Теперь точно не мог.
Я нашёл Тосю на улице. Она развешивала на верёвке бельё.
– Тося. – Она вздрогнула, но не обернулась. – Дай, пожалуйста, телефон. Нужно позвонить.
Она молча кивнула, вытирая мокрые руки о фартук, и протянула мне свой допотопный аппарат, глядя куда-то мне в грудь.
– Спасибо.
Я ушёл за сарай, подальше от её ушей. Привалившись спиной к шершавым, тёплым от солнца доскам, закурил. Набрал по памяти номер, и в трубке потянулись длинные гудки.
14. Григорий
Я не просто звонил просить помощи. Я звонил на разведку. Ставил ловушку. И самым страшным было то, что я боялся поймать в неё того, кого когда-то считал братом.
– Алё, – наконец раздался в трубке голос. Сонный, сиплый. Обычный голос Серёги.
– Серёга, это я.
– Дарова, Гришаня. Как сам? – в его голосе послышалась искренняя радость, смешанная с напряжением. Сыграл? Или это было настоящее?
– Пока жив. Есть новости по мне?
– Ничего внятного пока, но я работаю над этим. Оксана тебя уже похоронила как будто. Ищет, но как-то слабо. Брагина тоже прорабатываем. Мне нужно ещё время. Пусть всё идёт, как идёт. Пусть и дальше тебя считают погибшим.
– Понял. Слушай, у меня тут… локальная проблемка возникла.
Я сделал паузу, давая Серёге переварить информацию. Слышал, как он затянулся сигаретой на том конце провода.
– Какая ещё проблемка?
– Тут один козёл в погонах, участковый, совсем охуел. Ко мне приехал, нарывался, стволом в рожу тыкал. – Я говорил сдавленно, вкладывая в каждое слово всю ненависть, что клокотала внутри. – Кирилл его зовут, участковый местный, из деревни Лужки. Мне нужно, чтобы его убрали. Чтобы его карьера на этом закончилась. Если получится, чтобы сел. В идеале – чтобы вообще исчез. Ты меня понял?
Последнюю фразу я произнёс с ледяной чёткостью, тем тоном, который не обсуждался. Тоном приказа.
В трубке повисло тяжёлое молчание. Я слышал лишь его прерывистое дыхание Серёги. В этот момент я ловил каждую его интонацию, каждый шорох. Согласится сразу? Начнёт задавать лишние вопросы? Посоветует не лезть? Предатель всегда суетится.
– Кирилл… Лужки… – проговорил он наконец, задумчиво. Не было ни удивления, ни отказа. Был расчёт. – Участковый – это никто, но тебе с ним всё равно надо аккуратнее. Раз он на тебя руку поднял, значит, сам себе выписал билет в ад. Сделаю, кое-какие рычаги есть.
Острое и горькое облегчение ударило в голову. Он согласился. Не стал отнекиваться, не начал юлить. Значит, не он мне смерти желает? Или Серёга просто очень хороший актёр?
– Побыстрее, Серёга, – бросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я не могу тут светиться. А этот мусор может навести сюда шороху.
– Да понял я, понял. Береги себя, Гриша. Чёрт знает, что там у тебя творится.
Он положил трубку, и я тяжело вздохнул. Теперь нужно было дождаться очередной встречи с этим Кириллом. Он приедет. Конечно, приедет. Прибежит за табельным.
Мы с Тосей пололи картошку, когда к дому подъедала машина.
Тося сразу вся затряслась. Господи, что этот урод с ней сделал, что она от одного звука его машины так дрожит?
– Ничего не бойся, Тося, – предупредил я девушку, приставляя тяпку к забору. – Я сам с ним поговорю.
Я вышел навстречу её бывшему, перекрывая собой дорогу к ней, как живой щит. Он вылезал из машины всё ещё похмельный, злой, но уже без вчерашней пьяной удали. Капитан – я вчера и не разглядел толком погоны. Увидев меня, он попытался натянуть на себя маску участкового, но получилось жалко.
– Я думал, ты уже не придёшь за своим «ордером», – мои губы растянулись в холодной, безжизненной улыбке. Я видел, как он напрягся.
– Отдай ствол, уёбок, и мы…
– Заткнись, – я не повысил голос, но эти два слова прозвучали как выстрел. Он заткнулся. – Прежде чем ты его получишь, ты сделаешь кое-что.
Я шагнул к нему, заставляя отступить. Моя тень накрыла его.
– Сейчас ты подойдёшь к Тосе, – я кивнул в сторону, где она стояла, прижавшись к забору, и смотрела на нас широко раскрытыми глазами. – И попросишь у неё прощения. Красиво. Чётко. Чтобы я видел, что ты осознал, в чём был неправ. Понял?
Кирилл замер, его лицо исказила гримаса злобы и унижения. Он что-то пробормотал сквозь зубы.
– Громче, – мягко потребовал я. – Когда извиняются, разговаривают внятно. И руки из карманов убери. Ты всё ж таки в форме.
Он послушался. Его руки, будто чужие, вылезли из карманов и беспомощно повисли по швам. Он сделал неуверенный шаг к Тосе, потом ещё один. Она съёжилась.
– Тося… я… – он заглох, не в силах выдать нужные слова.
Я молчал, давя на него всей тяжестью своего взгляда. Давя молчаливой угрозой, которая была понятнее любых слов.
– Извини, –
