подняла я на него глаза, мне вдруг страшно захотелось, чтобы он понял. – Вы не сдаётесь. Что бы ни случилось. Мне это… нравится.
Последние слова я прошептала уже почти неслышно, снова уткнувшись в картошку. Сердце колотилось где-то в горле. Господи, что я несу? «Нравится»… Звучало как признание в любви.
Я понимала, что проваливаюсь в него, проваливаюсь по уши. В этого городского, опасного, женатого бандита с добрыми глазами и упрямым характером. Это было безумием.
Гриша встал, подошёл к плите, налил себе ещё чаю. Прошёл так близко, что задел моё плечо. От этого лёгкого прикосновения по спине побежали мурашки.
– Тось, тебе чаю налить?
– Нет… – разволновавшись, на автомате с перепугу ответила я. Потом вдруг опомнилась. – То есть, да. Налейте.
Гриша поставил передо мной чашку с чаем и вернулся на своё место.
– Завтра машину твою доделаю. Съезжу в эту вашу МТМ, попрошу сварку.
– Было бы неплохо. Тогда бы я смогла на выходных на ярмарку в район съездить, – обрадовалась я.
– Что за ярмарка?
– Я там домашнюю сгущёнку продаю и масло. Берут неплохо, копеечка лишняя опять же…
– Если надо, съездим, – без вопросов согласился Гриша.
Наша хрупкая идиллия рассыпалась, как карточный домик. Сначала я услышала, как к дому подъехала машина. Звук этого мотора я бы узнала из тысячи. Это был Кирилл.
Нет. Только не он. Только не сейчас.
– Тоська! А ну, открывай, шлюха! – от его пьяного рёва стены задрожали.
– Это кто? – напрягся Гриша.
– Никто. Дома будьте. Я сейчас…
Я бросилась к воротам, пытаясь заслонить собой вход, отгородить наш с Гришей хрупкий мир от этого кошмара. Колени подкашивались от страха, того и гляди сердце остановится.
– Кирилл, уходи! Ты не имеешь права приходить сюда! – попыталась я образумить бывшего мужа, но он пёр как танк.
– Не имею?! – криво усмехнулся он, переступая с ноги на ногу. Кирилл еле на ногах стоял, но это не мешало ему ездить за рулём и качать права там, где он их давно утратил. От него несло за километр дешёвым самогоном и потом. Его лицо, некогда казавшееся мне симпатичным, теперь было одутловатым и злым. – Очень даже имею. Где этот гандон, которого ты на дороге подобрала? Где твой бандит, который трахается как бог?
Он толкнул меня, и я отлетела, едва удержавшись на ногах. Он ворвался на двор, его глаза-щёлки искали Гришу. Я молилась, чтобы Гриша не выходил, спрятался, переждал.
Но он вышел. Сделал шаг из тени и замер. Спокойный. Словно буря бушевала не вокруг него.
– Я здесь! – тихо сказал Гриша.
Кирилл обрушил на него поток грязных оскорблений, а Гриша молчал. И в этом спокойствии была такая сила, что даже Кирилл на мгновение заткнулся.
– Кирилл, уйди! – снова закричала я, бросаясь между ними.
Он отшвырнул меня с такой силой, что я врезалась в стенку дома. В глазах потемнело от боли и унижения. И в этот миг Гриша изменился. Он не двинулся с места, но буквально на глазах начал наполняться огненной яростью, свирепеть, как Халк, сжимая кулаки.
– Руки от неё убери, – снова прозвучало тихо, но так, что мурашки побежали по коже. Голос был незнакомым, металлическим. – И сам убирайся.
– Со мной сейчас поедешь, герой-любовник. В отделение, – фальшиво рассмеялся Кирилл, и у меня душа ушла в пятки, похолодела.
Я знала, что это значит. Он заберёт Гришу, изобьёт его в своей клетке, будет глумиться, издеваться, упиваясь своей властью… Я слышала такие истории. Он так уже делал.
– Ордер есть на мой арест? – спросил Гриша.
– Чё самый умный, что ли? – огрызнулся Кирилл и достал пистолет. – Вот мой ордер, – направил он его на Гришу. – Подойдёт?
– Кирилл, пожалуйста! – взмолилась я.
Если он убьёт Гришу или покалечит, я этого не вынесу. Не переживу.
– Тося, иди домой, – ровным голосом сказал мне Гриша, не сводя глаз с пистолета.
– Нет, не пойду! – заупрямилась я. Как же я их оставлю? Кирилл же…
– Запрись и никому не открывай! – его голос вдруг стал жёстким, приказным, с нажимом. Он по-прежнему не смотрел на меня, его взгляд был прикован к Кириллу намертво. – Иди домой!
На негнущихся, деревянных ногах я бросилась в дом. Руки ходуном ходили, поэтому я кое-как накинула крючок на скобу. Я прилипла к холодному оконному стеклу, затаив дыхание, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Что же будет? Господи, что же будет?
– Ладно, пойдём, – выдохнул Гриша и шагнул к Кириллу.
Тот глупо ухмыльнулся, восприняв это как капитуляцию, и на мгновение опустил ствол. В этот миг Гриша взорвался. Он не шагнул – он рванулся вперёд, как пантера. Его кулак со всей силы врезался Кириллу в челюсть с таким глухим, костяным хрустом, что мне стало физически плохо.
Кирилл, явно не ожидая такого, с громким стоном отлетел к воротам, врезавшись в них спиной. Следующим молниеносным движением Гриша выбил у него из руки пистолет и тут же, не дав опомниться, нанёс ещё два жёстких, точных удара в лицо.
Кирилл взвыл, не по-человечески, хватая ртом воздух и хватаясь руками за нос, из которого хлестнула алая струйка.
– Пиздец тебе, городской! Ты понимаешь, что на полицейского напал? Я при исполнении!
– При исполнении? Ты пьяное быдло. Я тебе не лох колхозный. Своими штучками пугать будешь местную шпану. Ещё раз к Тосе приблизишься, я тебе кишки выпущу, а потом прокурор области тебе твои погоны лично в жопу затолкает. Ты меня понял?
Я видела, как с Кирилла сползала вся его надутая спесь. Он бледнел, мельчал на глазах, превращаясь из грозного участкового в жалкого, затравленного кабанчика.
Гриша не кричал. Он просто уничтожал его холодными, точными фразами, как ножом.
И Кирилл… сдался, струсил, отступил.
– Табельное верни, – уже просил Кирилл.
– Ствол утром заберёшь, когда протрезвеешь. Или можешь сейчас силой забрать. Попытаться. – Кирилл медлил. Замер, не двигаясь с места, как будто пистолет ему больше не был нужен. – Я понял: ты только с бабами смелый? Пошёл на хуй отсюда!
Гриша взял его за шиворот, вытолкал за ограду на пинках, а потом запер за ним ворота. Машина Кирилла загудела, а потом всё стихло. Я сняла крючок с петельки и прислонилась к косяку. Ноги меня больше не слушались. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы текли сами по себе, без звука, смывая грязь и позор.
Я не слышала, как вошёл Гриша. Осторожно, медленно. Его руки обняли меня, прижали к широкой, тяжело вздымающейся груди. От него пахло сигаретами. Видимо, он только что курил, чтобы успокоить нервы.
– Всё, – прошептал он где-то у самого виска. –
