Глупо. Опасно. Я должен был расположить к себе Тосю, чтобы она меня не выгнала отсюда раньше времени, а вместо этого ввалился к ней в ванную и пялился на неё, как зэк какой-то, у которого много лет не было женщины.
Не знаю, сколько так просидел на крыльце. Скурил одну сигарету, потом другую.
Боже, надо просто пойти и поговорить с Тосей об этом. Объяснить, что я ничего дурного не планировал. Просто у неё защёлки в ванной нет. Я это ещё вчера заметил, забыл просто, не думал, что Тося там.
Понятно, что ей защёлка эта не нужна, раз она одна живёт. От кого ей запираться?
– Гриша! – окликнула меня Тося, заставив вздрогнуть. – Пойдёмте завтракать?
Я сидел за столом, уставившись в тарелку с дымящейся яичницей, и чувствовал себя последним подонком. Девушка молча двигалась по кухне, щёки её всё ещё горели румянцем, а взгляд упорно скользил мимо меня, цепляясь за занавески, за чайник, за что угодно, только бы не встретиться с моим.
А я… я всё ещё видел её. Скользящие по коже капли, изгиб спины, ту самую родинку на плече. И это долбанное возбуждение, с которым, казалось, ничего нельзя было поделать, снова начинало разгораться где-то глубоко внутри, стоило лишь украдкой взглянуть на её пальцы, сжимающие ручку сковороды.
Она не выгнала. Не накричала. Просто позвала завтракать, словно ничего не произошло. И от этого становилось вдвойне стыдно.
Тося была чище и лучше всего, что осталось в моей жизни. А я притащил к её порогу свою грязь, свои подозрения и теперь ещё вот это – голый, животный, низменный интерес.
«Сиди тихо, – снова прозвучал в голове голос Серёги. – Как могила».
Пожалуй, это было единственное, что я сейчас мог для неё сделать. Сидеть тихо. Не смотреть на неё так, как смотрел в ванной. Не пугать. Быть просто тенью, молчаливым и необременительным гостем, который помогает решать проблемы, а не создаёт ей новых.
Я отпил глоток горького чая. Тося всё ещё отпаивала меня своими травками.
– Я скоро на работу пойду, – не глядя на меня, сказала Тося. – В холодильнике борщ, если проголодаетесь.
– Хорошо, спасибо. Где ты работаешь?
– Дояркой на ферме. Вернусь часов в девять. Вам в магазине что-то купить?
– Сигарет купи мне, Тося. – Я взял свой бумажник, который так и лежал на столе со вчерашнего дня. Вытряхнул из него всю наличку, протянул девушке. – Вот возьми. У меня больше нет, но я придумаю что-нибудь. Не волнуйся.
Тося подняла на меня удивлённые глаза впервые за всё утро.
– Зачем так много? Вам ещё что-то нужно?
– Так это… На продукты, – пояснил я. – Потрать на своё усмотрение. – Тося кивнула и взяла у меня деньги. – У меня же ещё цепочка есть, – спохватился я. – И перстень.
– Э-э-это лишнее, – остановила Тося мой порыв снять кольцо и принялась убирать со стола.
– Оставь, Тося. Я потом сам посуду помою. Пойдём лучше покажешь мне свои владения?
9. Гриша
Тося вела меня по своему хозяйству, и её смущение было почти осязаемым. Она шла чуть впереди, нервно поправляя платок на голове и жестом показывая то на покосившийся забор, то на прохудившуюся крышу сарая.
– Вот тут… забор совсем плох, – пробормотала она, избегая моего взгляда. – Зимой ветром повалило, а поднять… Ну, не справиться одной. А там дровник, но дрова ещё лежат не колотые.
Она говорила быстро, с лёгкой дрожью в голосе, словно извиняясь за то, что её мир не был идеальным, отполированным, чистеньким и глянцевым, как моя жизнь в городе. Она словно ждала, что я буду брезгливо морщиться или отпускать колкости.
Но я видел другое.
Да, забор стоял кое-как, но земля вокруг была чисто выметена. Да, крыша сарая протекала, но его стены были аккуратно побелены, а возле входа стояли горшки с геранью. Куры клевали зерно не где попало, а в аккуратно сколоченном загоне. Усадьба не производила ощущения запущенности. Каждая травинка, каждый цветочек и камешек были пропитаны любовью и уютом.
Здесь было приятно находиться.
Но самое главное – Тося. Она была воплощением этого места. Её руки в царапинах, её простая одежда, её усталые, но полные решимости глаза. Она не сдалась, не спилась, как многие, она одна сражалась с этой громадой хлопот, и проигрывала в чём-то, но в главном – нет. Она держала оборону.
– Все женские дела сделаны идеально, Тося, – сказал я вдруг, глядя не на сломанный забор, а на неё. – Ты замечательная хозяйка!
Она вздрогнула и, наконец, посмотрела на меня удивлённо. Её лицо просияло.
– Просто… мужика нанять денег нет, – опустила она глаза. – Да и некого. У всех деревенских свои дела.
В этих словах не было жалобы. Была простая, горькая констатация факта. И от этого сжалось сердце. Я представил её одну, зимой, пытающуюся поднять этот забор по колено в снегу, и во мне закипела какая-то странная, почти первобытная ярость. Не та холодная злоба, которую я испытывал к Брагину или к Оксане, а что-то горячее, граничащее с желанием защитить девушку.
– Ничего, – сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – Разберёмся. Я, конечно, не волшебник, но кое-что могу.
Она посмотрела на меня с надеждой, смешанной с недоверием. Городской фраер, который впервые в жизни видел так близко кур. Не по телеку, а вживую.
Но для меня это вдруг стало делом чести. Не просто отсидеться здесь, а помочь. Оставить после себя что-то хорошее. Починить то, что сломалось не по вине Тоси.
Она подвела меня к "Тойоте" . Я видел машину, когда выходил курить на крыльцо. Вблизи она выглядела ещё печальнее.
– Механик дорого берёт, – повторила она своё грустное заклинание. – Она на ходу, только гудит странно. Лишний раз уже не завожу.
Потом была корова. Большая, добрая, с умными глазами. Тося, уже чуть расслабившись, показала, как её доить. Её движения были выверенными, точными, профессиональными. Тося делала это играючи, поэтому казалось, что в дойке коровы нет ничего сложного.
Когда попробовал сам, почувствовал себя рукожопом. Сначала все штаны себе молоком забрызгал, потом Милка переступила с ноги на ногу, едва не повалив меня вместе с ведром на пол. Вишенкой на торте стал шлепок её вонючего хвоста в аккурат мне по роже.
Тосе показалось это забавным. Она рассмеялась звонко и заразительно, поэтому на корову я совсем не злился.
Проводив девушку на работу, я остался один посреди её усадьбы.
Надо было начинать. Но с чего?
Я обвёл двор взглядом. Дрова? Нет, голова пока не выдержит ударов топора.
