на животе.
Я никогда не видела мужчину таким. Кирилл был грузным, с пивным животом. А это… это было совсем другое.
Сила. Совершенство линий, проработанных мышц, скрывавшихся под одеждой. Свежие синяки и ссадины на его теле лишь подчёркивали его дикую, первобытную мужественность и почему-то заставляли сердце сжиматься не жалости, а от чего-то более острого и запретного.
Кровь ударила мне в лицо, щёки пылали как в огне. Я почувствовала, как по всему телу разливается тёплая, тягучая волна, сжимая низ живота. Мне стало душно, горло пересохло. Я не могла оторвать взгляд от капли, что медленно скатилась с его ключицы и пропала в тёмных волосах на груди.
Я понимала, что пялюсь на мужика, как последняя дура, но глаза было невозможно отвести.
Гриша, в отличие от меня, совсем не смущался. Стоял, чуть наклонив голову, вытирая другую каплю с виска тыльной стороной ладони. Его взгляд скользнул по мне, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то удивлённое или даже одобрительное?
– Одежда… – его голос прозвучал немного хрипло. – Вся в крови. Даже пахнет жутко.
– Я… я сейчас! – пропищала я не своим голосом. – Садитесь за стол. Я в машинку закину ваши вещи. К вечеру просохнут.
– Спасибо, Тося, – сказал он тихо, и в его голосе послышалась какая-то новая, тёплая нота.
Гриша сел за стол, положив на него мелочёвку, что держал в руках, а я бросилась в ванную, чтобы постирать его одежду.
Боже правый. Что это со мной? Я вела себя как девица-глупышка, которую впервые увидела полуголого мужчину. А я ведь была замужем, я знала, что это такое. Но нет. С Кириллом всё было не так.
– Тося, – обратился ко мне Григорий, когда я вернулась на кухню. – Можно с твоего телефона позвонить?
– Конечно.
Я протянула Грише свой старенький телефон и он, подхватив со стола сигареты и зажигалку, вышел на улицу.
Понятно кому звонит – жене своей Оксане. Она небось места себе не находит, обыскалась мужа?
А что, если он своим подельникам-бандитам звонить собрался? Сейчас как понаедет свора?
Я видела в окно, как Гриша вышел на крыльцо и, набрав номер телефона, закурил.
Подслушивать было нехорошо, но любопытство и страх заставили меня спрятаться за шторкой и затаить дыхание, вслушиваясь в каждое слово Григория.
– Серёга, это я, – его голос прозвучал тихо, но твёрдо, без намёка на слабость. Нежного, ласкового тона, которым я представляла его разговор с женой, и в помине не было. В его интонациях была лишь собранность и лёгкая тревога. – Жив, чё. Башку разбили, забрали ствол и бросили подыхать на трассе. Не помню ничего. Очнулся у девчонки какой-то у чёрта на куличках. – Он говорил отрывисто, какими-то намёками, понятными только ему и тому, кто на другом конце провода. – Думаешь, она? Понял. Козла этого тоже проверь. Я без денег совсем и без оружия. Да понял я, понял. Спасибо, Серёга!
Я не слышала, чем закончился разговор. В ушах стоял лишь гул. Я стояла, прижавшись лбом к прохладной древесине двери, и пыталась осмыслить услышанное. Он был не жертвой случайного ограбления. Он был центром какой-то бури, какой-то тёмной истории с предательством, подозрениями и, неудавшимся убийством.
Гриша докурил, и я бросилась к столу как ни в чём не бывало. Сердце бухало где-то в ушах, как будто я шпионка какая-то.
Мужчина сел за стол, и я поставила перед ним тарелку с дымящимся борщом, пытаясь абстрагироваться от его наготы.
Ел он молча, сосредоточенно, и я видела, как сила понемногу возвращается в его тело, кровь приливает к щекам.
– Всё хорошо? – спросила я, не в силах больше молчать. – Как ваше самочувствие?
– Да, – он коротко кивнул и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. – Спасибо тебе за заботу, милая Тося. Если бы не ты…
– Вы ешьте, ешьте! – смутилась я от его взгляда.
– Кто ещё здесь живёт?
– Никто. Одна я.
– Не замужем, стало быть? – Гриша одобрительно закивал, и я смутилась пуще прежнего. – Я понимаю, что многого прошу, Тося, но позволь мне остаться у тебя на недельку-другую? Я тебя не обижу, клянусь. Пальцем не трону. По хозяйству могу помочь, если надо. Дай только в себя прийти.
Я дышать перестала. Просьба Гриши была такой неожиданной, такой странной, что я растерялась.
А он ещё смотрит так…
Как никто на меня не смотрел.
Что ответить? Надо принять какое-то решение, господи!
Мир словно сузился до размера кухни, до струйки пара, поднимающейся от борща, и до его взгляда. Тёплого, такого прямого, что мне казалось, он видит всё: и мой испуг, и моё одиночество, и ту глупую, предательскую дрожь, что пробежала по мне, когда я увидела его в одном полотенце.
Я сглотнула комок в горле. Руки сами потянулись к подолу халата, стали теребить тонкую ткань. Внутри всё кричало: «Да! Оставь его. Разве тебе жалко для него чашки супа? Помоги ему, он явно в беде!».
Но голос здравого смысла, выстраданный годами побоев и предательства, сипел на ухо: «Выгони его, дура! Он принёс с собой беду. Ты не знаешь его. Он тебя погубит!».
Я подняла на Гришу глаза. Он ждал, не отводя взгляда. В его глазах не было ни угрозы, ни насмешки. Была усталость, решимость и неподдельная надежда.
6. Тося
– Вы от кого-то прячетесь? – переборов оцепенение, спросила я.
– Можно и так сказать. Но тебе ничто не угрожает. Я не могу тебе всего рассказать, но просто поверь мне.
– Полиция или бандиты? – уже спросила напрямую.
– Не те и не другие, – ответ Гриши совсем меня запутал.
– Меня… меня тут все знают, – пролепетала я, запинаясь, сама не зная, к чему веду. – Деревня маленькая. Любые сплетни… быстро разносятся. Кирилл… мой бывший… он участковый. Он будет сюда ломиться.
Я сказала это как предупреждение. Как последний аргумент против самой себя.
Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Не насмешливой, а скорее понимающей.
– Я с участковыми разговаривать умею, – сказал он тихо, и в его голосе снова послышались те самые стальные нотки, что пугали и притягивали одновременно. – Не побеспокоит он тебя больше. Обещаю.
Это «обещаю» прозвучало не как пустая любезность, а как клятва. Как констатация факта.
И в этот миг что-то во мне сломалось. Осторожность, страх, многолетняя привычка к одиночеству – всё это рухнуло под тяжестью одного его взгляда и желания снова, хоть ненадолго, почувствовать, что я не одна.
– Ладно, – выдохнула я, и моё собственное слово прозвучало для меня как приговор… или как освобождение. –
