Оставайтесь. Только я без дела сидеть не дам.
Я попыталась шутить, чтобы скрыть дрожь в голосе.
Он улыбнулся уже по-настоящему, и его лицо преобразилось, стало моложе и светлее. В глазах вспыхнула искорка.
– Я уже понял, что у тебя не забалуешь. Как только голова пройдёт – я весь твой. Делай со мной, что хочешь.
Последняя фраза прозвучала настолько двусмысленно, что я покраснела.
Гриша это заметил, и мы оба рассмеялись. Напряжение в кухне растаяло, сменившись на странное, новое чувство лёгкости.
– Горький чай ещё остался? От него мне вроде лучше было.
– Сейчас! – я хотела вскочить, но Гриша схватил меня за руку.
– Доешь сначала, Тось! – с упрёком сказал он и разжал пальцы. – Не суетись. Ну, что ты в самом деле?
Сердце снова пустилось вскачь. Кирилл бы меня ещё и поторопил. А этот…
Гриша коснулся меня всего на мгновение, но запястье будто огнём пекло. Огонь разливался от руки по всему телу, снова приливая к щекам.
У меня просто давно не было мужчины. Очень давно. Вот гормоны и взбунтовались.
Дохлебав борщ, я обработала рану на голове Гриши, которая без крови уже не казалась такой жуткой, как вчера. Потом сделала ему отвар, и он, выпив его, отправился снова спать.
Его одежда, выстиранная и вывешенная на солнышке, просохла. Я аккуратно сложила её на табуретке в сенцах, тайком поглядывая на спящего мужчину. Он лежал, закинув одну руку за голову. Его мощная грудь размеренно вздымалась. Полотенце висело на изголовье кровати, значит, под пледом, едва прикрывавшим бёдра, он был совсем голым.
Боже, до чего же он красив!
С большим трудом я заставила себя уйти, чтобы не ставить себя и Гришу в неловкое положение. Вдруг бы он проснулся и поймал меня за этим разглядыванием? Стыд да и только.
Гриша проснулся как раз тогда, когда я накрывала на стол. Вышел из сенцев, уже одетый. В своих чёрных джинсах и тёмной футболке он казался ещё более чужим, инородным телом в моей старенькой кухне с занавесками в цветочек.
Мы сели ужинать. Молча. Тишина висела между нами, густая и звонкая, но на удивление не неловкая. Он ел с аппетитом, и мне было до боли приятно видеть, как тарелка пустеет. Я сама почти не притронулась к еде – комок в горле не исчезал.
Я украдкой наблюдала за ним. За тем, как он держит ложку – уверенно, но без грубости. За тем, как он смотрит в окно, на темнеющее небо, и в его глазах мелькают какие-то далёкие мысли. О чём он думает? О той жизни? О своей жене Оксане или о том человеке, что желал ему смерти?
Мне страшно хотелось спросить. Излить всё, что кипело внутри: «Кто ты? Что случилось? Почему у тебя пистолет? Боишься ли ты?». Но язык не поворачивался. Я боялась разрушить этот хрупкий, тихий мир, что установился между нами за столом. Боялась снова увидеть в его глазах ту стальную холодность.
Он первым нарушил тишину.
– Спасибо, Тосенька, – сказал он просто, отодвигая пустую тарелку. – Очень вкусно.
И снова это «спасибо». Оно грело сильнее, чем солнце.
– Да ничего особенного, – пробормотала я, отводя взгляд и принимаясь собирать посуду, лишь бы скрыть смущение. – Обычный ужин.
– Для меня нет, – возразил он тихо.
Я просто кивнула и понесла посуду к раковине.
Он не ушёл. Сидел за столом, смотрел, как я собираю со стола тарелки.
В какой-то момент я почувствовала, что он подошёл сзади. Сердце ушло в пятки. Я застыла, не в силах пошевелиться, с грязной сковородкой в руках. Что он хочет?
Я ведь и огреть могу этой самой сковородкой. Пусть только тронет! Пусть посмеет!
Так двину, чтоб уже наверняка!
Но он лишь аккуратно взял губку для мытья посуды и флакон с моющим. Открыл кран и принялся мыть посуду.
От этого простого жеста у меня слёзы навернулись на глаза. Никто и никогда не помогал мне мыть посуду. Для Кирилла это было бабской работой. А этот городской, опасный бандит просто встал рядом и стал помогать. Без слов.
Напоследок вытер стол. Потом остановился посреди кухни, будто не зная, что делать дальше.
– Я… пожалуй, пойду прилягу, – сказал он наконец. – Спасибо за всё, Тося.
– Спите спокойно, Григорий, – прошептала я в ответ.
Он кивнул и ушёл в сенцы. Я осталась одна в центре кухни, прислушиваясь к его шагам, к тому, как он ложится, как вздыхает, как скрипит под ним старая кровать.
Этот тихий, молчаливый вечер был одним из самых странных и самых приятных вечеров за все последние годы.
Потому что я была не одна. И мне было уже не страшно.
7. Гриша
Тишина в деревенском доме была непривычной. После гула города за окном глубокая, звенящая пустота, в которой слышен каждый скрип, каждый вздох, шорох мыши за стеной, комариный писк. И в этой тишине голова раскалывалась не от боли, а от мыслей. От одной и той же проклятой карусели, что крутилась без остановки.
Кто? Кто, сука, посмел напасть? Чьих рук это дело?
Последнее, что я запомнил, как садился в машину возле своего дома, а дальше провал и лицо Тоси, когда уже очнулся.
Образы всплывали перед глазами, как в дурацком кино. Ухмылка Артёма Брагина на последних переговорах.
– Ну что, Гришаня, не тянешь? Давай, уступай долю, а то… сам понимаешь.
Его холодные, жадные глаза. Он был готов на всё. Конкурент – самый очевидный вариант.
Но слишком уж очевидный. Брагин – подонок, но не идиот. Заказать убийство – это не его стиль, он предпочитал давить по-тихому, через чиновников, кредиты.
А может, кто-то свой? Предатель всегда бьёт в спину.
В памяти всплыло лицо Серёги Косицына. Друг. Побратим, чёрт возьми! Сколько раз друг другу жизнь спасали? Но в последнее время он что-то странно себя вёл. Отводил взгляд. Говорил что-то туманное про опасные времена и про то, что надо быть аккуратнее. Его голос в трубке сегодня:
– Сиди тихо, Гриша. Как могила. Делай вид, что умер. Картами не свети, не звони никому. Никому. Понял?
Слово «никому» он произнёс с особой интонацией. Почему такая настойчивость? Реальная забота? Чтобы в самом деле не спугнуть нападавших? Или чтобы я не вышел на связь с теми, кто мог бы помочь? Чтобы я сидел тут, как мышь в норке, пока они там прибирают к рукам мой бизнес?
Рука непроизвольно сжалась в кулак. Боль отдалась в затылке свежей раной. Адреналин, горький и бесполезный, ударил в кровь.
