не можем, – пожаловался Михаил.
– Можно я гляну?
– Ну, глянь, – разрешил он.
Не сразу, но мне удалось найти поломку, и я задержался ещё на пару часов в МТМ, чтобы помочь мужикам починить "Буханку".
– Ну, ты голова! – восхищённо воскликнул Федырыч, когда машина завелась.
Больше я не чувствовал себя должником. Чтобы там ни напридумывали про меня местные, помощь за помощь была равноценным обменом.
– Может, к нам пойдёшь механиком? – предложил мне Михаил на прощание. – Нам нужны такие головастые и рукастые. Дом дадут от колхоза, зарплата вовремя!
– Я подумаю. Спасибо, мужики!
16. Тося
Гриша привёз мне цветы.
Простой, но такой дорогой сердцу букетик. Ни розы, ни тюльпаны. Синие колокольчики, белые ромашки, жёлтые куриные слепки – то, что росло у нас на лугу через дорогу. Сунул мне его в руки, отвернулся и принялся с невероятным усердием чистить картошку, будто в каждой картофелине был скрыт секрет мироздания.
Он был ходячим противоречием. Живой парадокс, поселившийся в моих сенях и в моей голове.
С одной стороны – неподдельный мужской интерес ко мне, как к девушке. Взгляд, который я ловила на себе, когда он думал, что я не вижу. Тяжёлый, тёмный, полный такого голода, что по моей спине бежали мурашки, а низ живота сжимался тёплым, тревожным комом. Он смотрел на меня, как смотрят на последний глоток воды в пустыне, – с отчаянием и благоговением. В такие моменты я чувствовала себя не простой деревенской бабой, а писаной красавицей, богиней, сокровищем.
А с другой – стена. Невидимая, но прочная, как бетонный забор. Гриша отводил глаза, едва наши пальцы случайно касались за столом. Отступал на шаг, если я подходила слишком близко. Его забота была щитом, но щитом холодным, отгороженным. Он чинил всё в моей жизни: машину, забор, щеколду, но дверь в свою собственную душу держал на крепком засове.
Драка с Кириллом лишь подкрепила чувства Гриши. Не стал бы мужик лезть в такой замес, если бы женщина не была ему дорога.
Так какого чёрта он держит себя в руках?
Из-за жены Оксаны? Любит её, наверное, вот и держит себя в руках, чтобы верным быть?
А меня тогда зачем поцеловал? К чему цветы?
Я не могла взять в толк, как мне быть самой? Действовать решительнее в отношении Гриши или тоже делать вид, что мы просто живём, как соседи?
Он был моей загадкой. Моей тихой бурей. Моим сладким, невыносимым мучением. И эти полевые цветы на моём столе в банке из-под горчицы теплили в глубине души упрямый, опасный росток надежды. Надежды на то, что когда-нибудь Гриша перестанет быть моим постояльцем и станет просто мужчиной. Моим мужчиной.
Сегодня Гриша сказал, что отвезёт меня на работу, а потом заберёт. Я понимала, что это просто мера предосторожности, но было приятно так, что словами не передать.
Пока мы ехали, бабочки в моём животе танцевали под тихое, ровное урчанием моей «Тойоты», которая наконец-то не гремела, как телега с пустыми вёдрами. Гриша уверенно вёл машину, а я сидела рядом и представляла, что так было всегда, что Гриша мой муж, который возит меня по моим делам.
Мы приехали на ферму, где уже толпились мои коллеги. Сердце замерло, превратившись в маленький, испуганный комочек. Сейчас Гриша просто кивнёт и уедет. Сейчас это волшебство закончится.
Он выключил зажигание, раздался щелчок его ремня. Он вышел, обошёл машину, и я сквозь стекло видела, как на него все вылупились, словно вороны на проводах.
Мужики-скотники притихли, замерли с папиросами в руках. Доярки, что-то бурно обсуждавшие, застыли с открытыми ртами.
Гриша открыл мне дверь. Не просто толкнул её, а взялся за ручку, отвёл створку на себя с почтительным, галантным звуком. Протянул мне свою тёплую, широкую ладонь.
Господи, любая баба в деревне знает: хочешь выйти из машины, открывай дверь и выметайся, а тут…
Я положила свою дрожащую от волнения руку в его. Мои пальцы, шершавые от работы, не знавшие маникюра, исцарапанные, выглядели такими красивыми и изящными в его сильной руке. Гриша помог мне выйти, и земля под ногами поплыла. Не от слабости. От счастья.
Я едва не умерла, когда он притянул меня к себе. Нежно, но уверенно. Приобнял, и я почувствовала запах его кожи. Его губы коснулись моей головы, покрытой косыночкой. Это был не поцелуй страсти. Это было клеймо, как тогда, когда Гриша заставил Кирилла извиниться. Знак собственности, который я так жаждала получить.
– Работай спокойно, Тосенька, – сказал Гриша. – Я картошку дополю и за тобой приеду.
В этих словах было столько невероятного, домашнего, такого простого и такого невозможного, что у меня перехватило дыхание. Дома . Приготовлю . Он не просто отвёз меня на работу. Он обозначил наш общий быт. Наше общее пространство.
Как будто мы и правда вместе…
Он отпустил меня, его тёмные глаза ещё секунду держали мой взгляд, а потом он сел в машину и уехал. Я стояла на том же месте, как вкопанная, чувствуя на своём виске жгучий отпечаток его губ.
И только тогда я обернулась и встретилась с десятками пар глаз. Воздух вокруг меня звенел от немого вопроса коллег, от их потрясения.
Через несколько часов, когда Гриша за мной приехал, всё повторилось. Он открыл для меня дверь и бережно усадил меня в машину.
И все снова высыпали на улицу, чтобы на это посмотреть.
Вечером, пока Гриша управлялся в сарае, я взяла стамеску и молоток, подошла к той самой щеколде в ванной, что он прикрутил.
Выглядела она добротно, как попытка отгородиться от меня. От нас.
Инструментом пользоваться я умела. Пришлось научиться. Один удар, второй…
Дерево двери податливо заскрипело, и задвижка со звоном упала на пол. Я быстро подобрала её и сунула в карман фартука. Огляделась по сторонам, как воровка. Сердце стучало как ненормальное, мне казалось, что я делаю что-то ужасное, пытаясь закрутить роман с женатым мужиком.
Потом взяла себя в руки. Мы с Гришей ещё ничего не сделали. Это мой дом и моя ванная.
А задвижка? Я её приделывать не просила, так что досвидули!
17. Тося
Прошла неделя. Семь долгих дней и семь огненных ночей. Я стала тенью, призраком, бродящим по дому с одним-единственным вопросом, выжигающим изнутри: «Что со мной не так?».
Я пыталась. Боже, как я пыталась. Я начала делать себе другую причёску, подкрашивала губы красивой помадой, достала свои самые сексуальные платья, которые обтягивали грудь и бёдра, делая меня женщиной, а не
