из парчи.
Олина фыркнула, приняв это за комплимент, и крикнула: «Драгоценности!»
Тут начался второй акт трагифарса. На меня начали навешивать. Ожерелье из чёрных бриллиантов и рубинов, каждое размером с грецкий орех. Серьги, оттягивающие мочки ушей до плеч. Браслеты на каждую руку. Пояс из звеньев платины, украшенный какими-то тлеющими изнутри камнями. Ко лбу прикрепили диадему — нет, не диадему, а мини-архитектурное сооружение со свисающей на переносицу подвеской, которая мешала смотреть.
— Не шевелитесь так энергично, — шикнула Олина, когда я попыталась повернуть голову и чуть не вывихнула шею от тяжести ожерелья. — Вы должны излучать величавое спокойствие. Как гора под снегом.
— Под этим весом я скоро буду излучать величавый хруст позвонков, — пробормотала я, но меня уже не слушали.
Волосы уложили в башню из кос и локонов, в которую вплели живые (!) алые орхидеи, шипящие и периодически норовящие укусить меня за ухо, и ещё какие-то металлические шпильки, похожие на стилизованные когти.
Когда процесс завершился, я стояла, боясь пошевелиться. Я была невестой. Я была памятником. Я была самым дорогим и неудобным предметом интерьера в истории. Даже дыхание стало мелким — корсет платья не позволял делать глубокий вдох.
— Теперь макияж, — объявила Олина, и в её руках появилась кисть, похожая на инструмент для штукатурных работ.
Тут дверь приоткрылась, и внутрь протиснулась Элира. Её глаза округлились при виде меня.
— Госпожа… вы… ослепительны.
— Я ослеплена, это точно, — ответила я, стараясь не двигать губами, пока Олина наносила на них что-то липкое и золотистое. — Элира, как там… погода?
Это был наш условный сигнал. Элира поняла.
— Погода, госпожа, ясная. Полная луна ожидается ночью, — она чуть помедлила и добавила еле слышно, глядя в пол: — И леди Алисса передаёт, что её головная боль прошла, и она с нетерпением ждёт… культурного вечера.
Сердце ёкнуло. Значит, Алисса помнила о нашем странном договоре. Она будет ждать меня в своих покоях «для обсуждения древностей». Сегодня ночью, в Час Тени. Всё было на своих местах. Кроме одного — странной тяжести в груди, которая была не от бриллиантов. От воспоминания о ночном визитеёре в библиотеке.
«Просто будь», — сказал он. А я собиралась устроить самый громкий скандал в истории его рода.
Олина отступила, оценивая свою работу.
— Готово. Теперь не трогайте лицо. Не ешьте. Не пейте ничего красящего. В идеале — не дышите слишком активно.
В этот момент в покои вошла Вериана. Она окинула меня взглядом с головы до ног, и её ледяные глаза на миг смягчились… нет, не смягчились. Остыли до температуры абсолютного нуля удовлетворения.
— Приемлемо, — изрекла она. — Напоминает цивилизованное существо. Почти. Запомни, дитя: один неверный шаг, одно не то слово — и всё это великолепие превратится в твой саван. Причём очень быстро.
— Постараюсь не чихнуть от пыльцы этих кровожадных орхидей, — ответила я автоматически.
Её губы дрогнули в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.
— Остроумие оставь для своего нового мужа. Если оно ему понравится. Что маловероятно.
Она вышла, оставив за собой шлейф ледяного аромата и чувство надвигающейся катастрофы.
До церемонии оставался час.
Меня оставили в покоях «для медитации и успокоения духа». Я подошла к окну, гремя и побрякивая, как забракованная кузнецом кольчуга. Солнце клонилось к огненным горам. Скоро начнётся. Скоро я увижу его. Того, кто при свете дня был ледяным владыкой. И того, кто ночью в библиотеке говорил об «удушающем спектакле».
Какой из них встретит меня у алтаря?
Я вздохнула, и диадема съехала набок.
— Чёрт, — выругалась я тихо, поправляя её.
Всё шло наперекосяк уже на стадии подготовки. Орхидея в волосах шипя укусила меня за палец. От краски на губах слезились глаза. А самое главное — в душе царила не решимость воина, а каша из страха, ярости и этой дурацкой, предательской надежды.
Возможно, всё решит монетка. Орёл — публичный скандал и «Клятва Отречения». Решка — попытка поговорить с ночным призраком, прежде чем всё взорвать.
Я посмотрела на свои дрожащие, унизанные кольцами руки. Ни одной монеты. Только тяжёлое, холодное золото, символизирующее кабалу.
Что ж. Придётся импровизировать. Как всегда.
11. Церемония, или когда торт идёт в атаку
К Большому Залу меня вела не Элира, а почётный (читай: надзирательский) эскорт из четырёх стражников в парадных доспехах. Шествие напоминало не свадебную процессию, а конвоирование особо ценного, но буйного груза. Я шла, стараясь не запутаться в собственном шлейфе, который тащили две служанки. Каждый шаг отдавался звоном драгоценностей. Орхидеи в волосах злобно шипели на факелы в стенных бра.
Дверь в Зал распахнулась.
Если раньше он казался мне большим и пустым, то сейчас он был заполнен. Сотни лиц, повёрнутых ко мне. Знать, воины, маги в странных одеяниях. Всё это море существ замерло в почтительной, но любопытной тишине. Атмосфера висела густая, как желе, приправленное специями высокомерия и скуки.
И в конце этого моря, на возвышении перед гигантским витражом с изображением дракона, стоял Он.
Каэллан
В парадных одеждах чёрного бархата, расшитого серебряной чешуёй. Плащ, подбитый чем-то, отдававшим мерцанием тлеющих углей. Волосы убраны безупречно, лицо — всё та же маска холодного, невозмутимого совершенства. Он смотрел на меня не как на невесту, а как на завершающий штрих в картине собственного величия. Ни тени ночной усталости или сомнений. Только власть.
Моё сердце, уже бившееся где-то в горле от тяжести наряда, упало в диадему и застыло там. Это был не тот человек. Тот, в библиотеке… его здесь не было.
Музыка зазвучала — низкие, гулкие ноты каких-то духовых инструментов, больше похожие на похоронный марш. Мне дали понять, что пора двигаться. Я сделала шаг. И тут платье решило, что у него свои планы на эту церемонию.
Передний край юбки, невероятно тяжёлый и неудобный, зацепился за неровность в каменном полу. Я споткнулась, рванулась вперёд, пытаясь удержать равновесие, и… чихнула. От пыли, от нервов, от всего.
Чих получился громким, душераздирающим и абсолютно человеческим. В торжественной тишине
