Он вошёл в луч света от одного из парящих шаров. Каэллан. Или… нет?
Он был без парадных одежд, в простой тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы были слегка растрёпаны, будто он провёл рукой, забыв о безупречности. В его руке был бокал с тёмной жидкостью. Он выглядел не как Владыка, проверяющий владения, а как человек, ищущий уединения. Или убежища.
Он прошёл мимо моего укрытия, не останавливаясь, и опустился в огромное кожаное кресло у камина (который, разумеется, не горел).
Он откинул голову на спинку и закрыл глаза. Выглядел… измотанным. Почти человечным.
Я не дышала, наблюдая. Что ему нужно здесь, в этот час? И почему он выглядит именно так?
Потом он заговорил. Тихим, усталым голосом, обращаясь к пустоте:
— Ничего не меняется. Вечный круг. Приказы, традиции, этот бесконечный, удушающий спектакль.
Это было так несвойственно тому Каэллану, которого я знала! Тот никогда бы не признался в слабости, даже самому себе. Лёд в моей груди дал трещину, и сквозь неё пробилось странное, запретное чувство — жалость.
Он сделал глоток и снова заговорил, словно вступая в спор с невидимым собеседником:
— И она… эта девчонка с земли. Смотрит на меня так, будто я чудовище. И ведь права, чёрт возьми. В чём-то права.
Я чуть не вскрикнула от неожиданности, вцепившись пальцами в каменную колонну. Он говорил обо мне. И звучало это… как признание.
— Можно было бы всё сделать иначе, — прошептал он, глядя в потолок. — Но теперь поздно. Мать не отступит. А я… я слишком глубоко зашёл в этой роли.
Роли? Какая ещё роль? Роль тирана? Но он и есть тиран!
Внутри всё перевернулось. Может, в саду, в ту ночь здесь… это не было игрой? Может, где-то под этой ледяной коркой действительно жил другой человек? Тот, кто видел абсурд происходящего? Тот, кто… возможно, даже жалел меня?
Сердце забилось уже по-другому — не от страха, а от болезненной, слабой надежды. А что, если завтра… что, если я поговорю с ним наедине, до церемонии? Скажу не с вызовом, а по-человечески? Может, он…
В этот момент он резко поднялся, как будто спохватившись. Поставил бокал.
Его черты снова застыли в знакомой маске отстранённости. Он обвёл взглядом тёмный зал, и его взгляд на миг задержался на моей колонне.
Мне показалось, что он что-то почувствовал. Но он лишь покачал головой, будто отгоняя назойливую мысль, и быстро направился к выходу.
Я ждала, пока звук его шагов не растворится в тишине, а потом ещё долго сидела, прижавшись спиной к камню, пытаясь осмыслить увиденное.
Он был уязвим.
Он сомневался.
Он страдал от того же гнёта «спектакля», что и я. Разве может такое притворяться?
Значит, где-то в глубине он всё же не хотел этого брака? Значит, у нас мог быть общий враг — его мать и эта система?
Мысль казалась одновременно безумной и ослепительной. Если бы я смогла достучаться до этого него, до того, кто прятался под маской… Может, нам не нужно было бы устраивать публичный скандал с «Клятвой Отречения»? Может, мы могли бы найти другой выход?
Вместе?
Я развернула свиток при свете лампы, но буквы теперь плыли перед глазами. Мой план, такой чёткий и ясный час назад, дал трещину. Теперь в нём появился эмоциональный, опасный фактор — сочувствие. Вера в то, что в моём тюремщике есть искра человечности.
Я осторожно свернула «Хартию», спрятала её и побрела обратно в покои, чувствуя себя абсолютно разбитой. В голове боролись два образа: жестокий Каэллан из кабинета и усталый, одинокий человек в библиотеке. Какой из них настоящий? И что, если, попытавшись достучаться до второго, я лишь сильнее разозлю первого?
Элира встретила меня испуганным взглядом.
— Что случилось, госпожа? Вы выглядите…
— Я не знаю, что случилось, Элира, — честно призналась я, опускаясь на кровать. — Я ничего не понимаю.
Я не понимала самого главного: что видела не Каэллана, а его брата Рейна. Его слова о «роли» и «спектакле» были криком его собственной души. И его признание, что она «права, считая его чудовищем», было самым горьким признанием Рейна в том, что он позволяет этому происходить, прикрываясь личиной брата.
Но я, ничего не ведая, приняла этот крик души одного брата за проблеск совести у другого. И эта ошибка должна была дорого мне стоить.
10 Глава, в которой меня наряжают, как новогоднюю ёлку, и всё идёт наперекосяк
Утро свадебного дня началось не с трепетного ожидания и лепестков роз, а с того, что в мои покои ввалился целый десант из служанок во главе с особой, похожей на сердитую цаплю в дорогих одеждах. Это была мастерица Олина, личный придворный стилист Верианы. Её взгляд, скользнув по мне, выразил такую степень профессиональной скорби, будто ей предстояло превратить тыкву в карету, имея под рукой лишь тупой топор и старую тряпку.
— Встать, — проскрипела она. — Осмотр.
Меня вертели, щупали, цокали языком над состоянием кожи («суховато, но жить будет»), волос («структура примитивная, но объём дать можно») и ногтей («кто давал вам в руки что-то тяжелее пера?»). Я чувствовала себя выставочным экземпляром породы «человек невыясненного происхождения» на конкурсе драконьих жён.
Затем началось главное действо — Облачение. Это слово точно передаёт суть. Меня не одевали. Меня облачали. Как саркофаг.
Платье было… Словами не описать. Оно весило примерно как средний автомобиль. Цвета — нечто среднее между закатом и свежепролитой кровью. Ткань переливалась, будто в неё вплели расплавленное золото. Рукава были такими длинными и широкими, что я могла бы, взмахнув ими, взлететь. Или сбить с ног всю процессию служанок. Вырез декольте был рассчитан, видимо, на то, чтобы у присутствующих на церемонии отпала челюсть. Моя скромная грудная клетка смотрелась в этом бездонном колодце как два потерянных яйца фаберже на дне ущелья.
— Ох, — только и могла вымолвить я, глядя на своё отражение в огромном зеркале. — Я похожа на торт ко дню рождения кровавого императора. Со взбитыми сливками
