меня хорошо, были милы, да и виделись мы несколько раз на ярмарках, где муж меня и приметил. Да вот только всё равно сложно молодой девке вдали от семьи. Только жаловаться было некому, такова судьба наша. Тогда мне казалось, что мы прожили вместе много счастливых лет. Сейчас те жалкие восемь лет кажутся пролетевшим мигом. Детей у нас так и не случилось. Его и всю семью в тот тяжёлый год забрала болезнь. Я ухаживала за ними, как могла, да знаний у меня не хватало тогда. Я училась всему на ходу, как у местных знахарок, так и у скитающихся травниц. Но куда уж там. После того осталась я совсем одна. Уже, казалось, и домой не вернёшься. У всех свои семьи, своя жизнь. Да и к Ручейкам я привязалась. Возвращаться к другой жизни было бы тяжело.
Свататься ко мне так никто и не стал. Решили, раз с мужем прожили столько лет, а детей нет, так со мной не так что-то, потому стороной обходили. А если и ухаживал кто, так замуж не звал. Но и я тогда много горевала, пока болезнь не вернулась вдруг. Меня она обходила, должно быть потому что я чужая. А местные заболевали, в том числе и дети. Тогда однажды я взяла себя в руки и начала ходить за всеми, за кем могла. К тому времени я уже научилась многому. А то, что болезнь обходила меня стороной, хоть многих и настораживало поначалу, помогло мне. Смертей стало меньше. Постепенно болезнь начала отступать, а затем и вовсе исчезла. А я так и осталась. Училась врачеванию, травам, помогала по мере сил. Спустя годы своей стала. Не забывала и про родных. Видела твоё рождение, дарила кукол самодельных. Но так и не вернулась домой.
Женщина устало опустила голову, покачала ею, задумчиво застыв. Ерга медленно подползла ближе к ней по длинной лавочке и тихонечко прижалась к боку старухи, положив щёку на острое плечо.
Сухие ладони обхватили её запястья и бережно погладили.
— Я любила всех вас. Радовалась каждый раз, как мать твоя навещала меня. Мы много разговаривали, ожидая корабль твоего отца и прогуливаясь меж домов. Она для меня, что дочь родная, своей-то у меня не было никогда. А после смерти сестры, она ведь ко мне приходила плакать. С вами она всегда сильная, ни слезинки вы её не увидите. Порода у нас, должно быть, такая. Ты у нас только чувствительная, в отца пошла, хоть и всё равно упрямство наше не загасить полностью.
Как тебя мужики нашли, я всё верила, что и она жива. Что где-то укрылась, убежала. Только когда мужики с плохими вестями вернулись, пришлось смириться. А ты всё не просыпалась. Бледная такая, измученная, всё стонала от кошмаров.
И тогда я поняла, что никогда и никому тебя не позволю обидеть. Что ты — единственное, что у меня осталось. Самое драгоценное моё сокровище. Потому не смей, не смей больше меня так пугать. Ты и представить не можешь, как страшно было проснуться в ночи и не найти тебя.
Ерга обхватила бабушку за тулово, крепко обняла, утыкаясь сильнее в плечо.
— Прости меня, Цапля. Я совсем о тебе не подумала. Я не хотела причинять тебе боль.
Женщина надрывно вздохнула, медленно возвращая самообладание.
— Что уж тут. Главное, что ты вынесла свой урок. Остальное время покажет. Ну, липучка! Что хочешь?
Ерга подавила мрачные мысли и быстро заулыбалась, принимая невинный вид. Нужно было схватиться за примирение, пока они обе готовы сделать вид, что всё хорошо и посмеяться.
— Сказку, бабушка, — хихикнула, укладывая голову ей на колени, как когда-то в детстве.
Цапля притворно зацокала, ероша распущенные огненные лохмы девушки.
— Сказку ей. Что тебе и рассказать-то? Хм. Хочешь послушать, как мы с сестрой с лесным хозяином встретились?
Этого Ерга не ожидала. Она почти подскочила, удивлённо распахнув глаза.
— Правда? Не шутишь?
Женщина довольно хмыкнула на произведённый эффект, устроилась поудобнее и начала рассказ:
— Когда мы были маленькими, мы с твоей бабкой убегали на священную поляну, играли там. Это было огромной тайной. Я до сих пор с теплом вспоминаю и жалею, что не могу вернуться в те дни. Мы были неразумными детьми, и наказы взрослых не устрашали нас, а лишь подогревали интерес. Может ты не поверишь, но идол оказался идеальным, чтобы забраться повыше и с высоты оглядывать округу. Залезать на него было удобно, как и бегать вокруг, играя в салки. Да. Хорошее было время. Вот к чему я вспомнила.
Однажды, когда мы так же весело играли, на поляну вылетел разъярённый кабан и бросился на нас. От испуга мы залетели прямо на голову идола, пока зверь бегал вокруг, рыл землю под его лапами. Нам казалось, что он вот-вот схватит нас. Мы не знали, что делать, громко ревели и звали маму. Разумеется, никто нас не слышал. И тогда ветви кустов вдруг раздвинулись: тяжело ступая, из них вышел матёрый чёрный медведь. Тут мы с твоей бабкой и обмерли. Вот теперь нам уж точно конец. Но зверь бросился не на нас. До сих пор бросает в дрожь при воспоминании о его рычании. Он тяжело приближался, перекатываясь с лапы на лапу, пока кабан не отмер и не деранул обратно в лес. Тогда медведь остановился, посмотрел на нас. И я тут поняла, что то не обычный зверь, что смотрит на нас сам дух леса, и стало как-то не по себе от того, что я оскверняю его землю. Но он ничего не сделал. Лишь отвернулся и снова скрылся в чаще, будто никого и не было. Мы слезли, вернулись в деревню. Разумеется, больше никогда не играли в лесу и никому не рассказали о том, что произошло. Но я запомнила это на всю жизнь.
Цапля серьёзно взглянула на Ергу. В сумраке хижины глаза её казались почти чёрными, словно глубокие бездны.
— Я запомнила, что дух леса не злобное божество. Что он хорошо понимает, где добро, а где зло. Я запомнила, что он не обидел двух глупых девчонок, а, не требуя ничего, защитил, когда им понадобилась помощь. Не знаю, что уж ты там сотворила, но не верю, что могла ты сделать что-то более непростительное, чем то, что на протяжении долгого времени делали две глупые человеческие девчонки.
Ерга закусила губу. История обнадёживала. Если духа и правда не разозлило такое осквернение, может… Но нет, тут другое. Цапля
