заставляет меня содрогаться и возбуждаться вновь. Мне хочется, чтобы это длилось дольше. Каждый крошечный глоток удовольствия оказывается чересчур коротким для моего вкуса. Несколько раз я думаю о том, чтобы запереть дверь приемной и ублажить себя, просто чтобы завершить то, до чего меня довела его игрушка. Кажется, я могу умереть от слишком медленного траха. Единственное, что удерживает меня на месте, заставляя терпеливо принимать мучительные пульсации игрушки, — мысль о том, что в конце концов меня основательно вытрахает Совен всеми тремя членами.
Я замираю, взглянув на часы, и понимаю, что, скорее всего, мне придется пойти на общеофисное собрание, все еще держа игрушку в себе. Я знаю, Совен не захочет пропускать встречу, ведь он тот, кто ее проводит. От этой мысли мне становится тепло во всем теле, и я с силой сжимаю колени под столом.
Я выхожу из-за стола, чтобы подготовить материалы для презентации. Где-то через полчаса я понимаю, что не чувствовала движения игрушки. Она пульсирует, только когда я смотрю Совену в глаза, полагаю. Без ее дразнящих импульсов она стала настолько комфортной внутри, что я почти не замечаю ее присутствия.
Я расставляю дополнительные стулья в переговорной, когда в дверь входит Совен.
Есть что-то почти странное в том, чтобы снова видеть его в плаще, в этом безликом капюшоне, в том, как он зловеще парит в нескольких футах от меня, доброжелательный призрак смерти. Видимо, я слишком привыкла видеть его истинное тело и прижиматься к нему.
— Где графики роста за последний месяц? — спрашивает он. Это его голос, но бестелесная манера, с которой он исходит, режет слух.
— Вот они, — говорю я, доставая одну из папок из-под стопки. Я протягиваю папку Совену, он берет ее, открывает и пробегает глазами содержимое, а я стою рядом.
Я понимаю, что жду, как некое дрессированное животное, жду, когда он снова пошлет импульс в игрушку, коснется моей щеки или как-то иначе выразит мне признательность.
Это не должно ощущаться настолько… отчужденно. Мы просто делаем свою работу. Я выполняю все обязанности личного ассистента, которые всегда выполняла.
— Можем ли мы сравнить эти цифры с показателями за тот же период прошлого года? — спрашивает он, и я быстро киваю.
— Я принесу их из архива, — киваю я, опуская взгляд в пол. Господи, насколько нелепо я себя веду, ожидая ласки, которая никогда не последует.
Это отстраненное, холодное чувство остается со мной, когда я ухожу и направляюсь в архив. На протяжении недели я несколько раз проходила мимо этой комнаты, и она начала привлекать мое внимание, пока в голову не пришла ужасная мысль. Такое любопытство, которое не приведет ни к чему, кроме боли, но стоит вопросу возникнуть, он преследует разум.
Я нахожу записи о работе со сторонними агентствами и останавливаюсь перед картотекой. Я знаю, что это неправильно. Это практически сталкинг. Не мое это дело — знать, сколько агентств мы нанимали для сексуальных ритуалов, если вообще нанимали.
Я даже не знаю, что мне даст ответ, если загляну туда. Ну и что, если он приводил других людей в свое ритуальное пространство для сексуальной магии? Кто я такая, чтобы осуждать моего Темного Владыку?
Но в то же время ледяная тревога, цепляющаяся за позвоночник, намекает: если там окажется достаточно записей о людях, принимавших участие в этих ритуалах, это будет означать, что я просто еще одно тело, заполняющее пространство, производящее ощущения, которые ему нужны в качестве ингредиентов. Я просто еще одна строка в таблице инвентаря.
Я приоткрываю ящик на несколько дюймов, но едва начинаю просматривать аккуратно разложенные папки, как с силой захлопываю его снова. Не думаю, что хочу знать. Я не готова задавать этот вопрос.
Возможно, я слишком глубоко забираюсь в собственную голову. Мне нужно возвращаться на собрание.
Я пересекаю комнату к другому шкафу и открываю ящик с цифрами за прошлый год. Я быстро вытаскиваю папку и, закрывая ящик, замечая на одной из полок блик, пойманный светом.
Это одна из стеллажных полок, забитых резервными ингредиентами для ритуалов Совена. Большая часть — стабильные при хранении субстанции: порошки и сушеные травы, минералы и прочее. Она находится рядом с полками канцелярских принадлежностей, откуда люди таскают слишком много скрепок. Обычно, когда мне нужно провести инвентаризацию, я начинаю с этой полки.
Но среди них есть маленькая фиалковая склянка, будто мерцающая в свете. Она явно выделяется, и я уверена, что никогда не видела ее здесь раньше. Я касаюсь ее как можно нежнее, поворачивая, чтобы прочитать этикетку.
«Лили, Дрожь», — гласит она, с датой, когда я позволила Совену ласкать мою кожу. Я смотрю на надпись, и глаза начинают предательски наполняться влагой.
Он так никогда и не использовал ту дрожь, что получил от меня. Он просто… поместил ее в кладовую.
Не знаю, как у меня уложилось в голове, что мы нечто большее, чем босс и сотрудник, Зловещий Повелитель и покорная слуга. Он никогда не просил моего сердца, не понимаю, с чего я решила, что должна вручить его вместе с телом.
Я не буду плакать на работе. Не буду.
Даже когда грудь сжимается, я провожу рукой по глазам, заставляя слезы отступить, чтобы не испортить макияж. Я дышу слишком быстро, сглатывая, пока не отгоняю комок обратно в горло.
Я быстро выхожу из архива, надеясь, что ходьба поможет прочистить горло и справиться с предательским покалыванием в носу.
Совещание уже началось. Должно быть, я задержалась в архиве слишком долго. Я почти бегу через ряды пустых кабинок, когда на пути мне попадается жестом останавливающий меня Рэндалл.
— Лили! Я думал, ты на офисном собрании, — говорит он. Он не упоминает о следах туши на моем лице, так что, похоже, мне удалось сдержать слезы и не размазать все вокруг.
Я делаю слабый жест плечом.
— А, да. Мне нужно было срочно взять файл для встречи. А ты?
— Я всего лишь на минутку вышел.
Я киваю и уже собираюсь пройти мимо, когда он прочищает горло и быстро произносит:
— Ты бы не хотела как-нибудь, э-э, ну, сходить выпить кофе?
Я несколько раз моргаю, голова все еще в таком тумане от переживаний в архиве, что его вопрос кажется до абсурда обыденным. Словно он спросил, не могу ли я пополнить запасы скрепок.
— Что?
— Я имею в виду, то есть, — он кашляет, теребя воротник. — Со мной?
А. Я долго смотрю на Рэндалла, пока до меня доходит смысл. Ого, какой неудачный момент для предложения. Я оглядываю пустой офис. Может, потому что мы
