одни и он не видит ауру разочарования и жалости к себе, что висит над моей головой, ему кажется, что сейчас подходящее время.
— Конечно, — я пожимаю плечами, потому что, а почему, черт возьми, нет. Может, я никогда не находила в Рэндалле ничего особенно романтичного, но он милый.
Кофе с ним безобиден. Это не безрассудное швыряние сердца в того, кто не примет его. В худшем случае я, вероятно, вывалю на него свои переживания за последнюю неделю и выплачусь почти что другу, а в лучшем найду крупицу той нежности, в которой так отчаянно нуждаюсь.
— Отлично, значит, свидание, — говорит он, одаривая меня милой улыбкой.
И тут комната начинает сотрясаться. В полу образуются трещины, начинают клубиться темные облака.
Я отскакиваю от расщелины в полу, где разверзается пропасть. Я вижу отдел кадров этажом ниже, и там тоже появляются трещины. Я поднимаю взгляд и останавливаю его на единственном, кто может быть виновником происходящего.
Совен жестом указывает на Рэндалла, и тот падает в пропасть, подхваченный невидимой силой. Он и звук его криков быстро исчезают, пока он проваливается сквозь этажи здания быстрее, чем донес бы его лифт.
Пол смыкается вновь, явно поврежденный, но пригодный для ходьбы, в то время как Совен проходит по нему и направляется в свой кабинет, очевидно, отменив собрание.
Выходит, кофе с Рэндаллом не так уж безобиден.
8
С меня довольно. Я в бешенстве, но в то же время меня разрывает изнутри от мысли, что это последняя капля. Я стою на краю пропасти… метафорической, буквальной, какой угодно.
Я врываюсь в кабинет Совена и чуть ли не с силой захлопываю за собой тяжелые двери. Те медленно поворачиваются на петлях и закрываются не с тем грохотом, какого мне хотелось бы для драматического эффекта. Я ощетинилась, скрестив руки на груди и глядя на Лича передо мной.
— Это еще что, черт возьми, было? — резко бросаю я в адрес Совена. Я никогда раньше не повышала на него голос с такой яростью, и все же это, кажется, не шокирует его.
— Сокращение штата, — рычит Совен, сбрасывая плащ теней и обнажая зверя под ним.
Я на мгновение опешила, и все, что могу выжать в ответ, это:
— Это неправомерное увольнение, и ты это знаешь!
Совен избегает смотреть на меня, расхаживая по потемневшему Святилищу. Он издает звук, словно иск о неправомерном увольнении не проблема. И при Зловещем Режиме это, вероятно, так и есть.
Но дело не в этом. Или, может, в этом. Все, что я знаю, — все мои едва сдерживаемые эмоции прорываются на поверхность, и внезапно речь заходит о нас.
— Нет, ты не можешь так поступать со мной!
— Как именно, — рычит он, меньше как вопрос, а скорее как провокацию.
— Так, вот так! Ты не можешь игнорировать мою личную волю и сбрасывать Рэндалла в пропасть! Это безумие, и я не хочу ничего подобного! — выпаливаю я, дико глядя на Совена и приближаясь к нему.
Он выпрямляется во весь свой нелепо высокий рост в ответ на мою, честно говоря, куда более скромную истерику. Совен удерживает меня своим взглядом долгие мгновения, на протяжении которых я закипаю.
— Полагаю, тебе понравились цветы? — наконец произносит он, проводя большим пальцем по шерсти на своей щеке.
Я почти закатываю глаза.
— Это не относится к делу, все любят цветы…
— Но не стажера, — перебивает он, — которому ты отказываешься делегировать задачи.
— Нет…
— И ты приняла подарок за пять лет службы.
— Приняла, но…
— Но не кабинет. Хотя ты годами хотела собственный настоящий кабинет, — говорит он, словно это какой-то подарок. Я удивлена, что он знал, но это не снимает с него вины за то, что он поменял все без моего ведома. Он мог бы хотя бы спросить!
— Ты не можешь навязывать мне стажера или переносить мой стол туда, где я не вижу людей, или изгонять кого-то за то, что он пригласил меня на свидание! — почти кричу я в ответ, потому что он явно не понимает. Я не знаю, каковы нормы, когда спишь с Личем, но я точно не подписывалась на ничем не обоснованный территориализм.
— Если я не могу делиться с тобой своими радостями, своей силой, своими привилегиями… — начинает Совен, но я мгновенно обрываю его.
Я выкатываю кресло из-за его рабочего места и встаю на стол, чтобы смотреть ему в глаза.
— Но это же не «делиться», не так ли? Если это вталкивается в меня без всяких вопросов, тогда кто я, кроме как не еще один предмет в коллекции, которую ты контролируешь? Как я могу быть в порядке с «нами», когда между нами нет никакого уважения? Я почти не чувствую, что вообще существует какое-то «мы»!
Я вижу, как в его глазах вспыхивает огонь, я явно задела за живое. Я смотрю, как он внутренне борется с тем, что делать с руками, его когти опасно сжимаются у бедер, прежде чем он отходит прочь, вцепляясь ими в свою гриву.
— Уважение? Как ты можешь заводить речь об уважении, когда принимаешь его ухаживания? Как ты можешь… — он отворачивается от меня, подбирая нужные слова, — …после всего, что я тебе показал?
Показал? Что?
Я смотрю на него, возмущение и расстройство поднимаются вместе с новой волной боли в сердце, пока я осознаю смысл слов, скрытый смысл его чувств.
Нет, он не имеет права возлагать вину на меня. Не тогда, когда это первый раз, когда он вообще затронул идею, что у него могут быть ко мне чувства.
— Ты не показал мне ничего, ни единого намека на то, что ты чувствуешь. Насколько мне известно, я для тебя лишь теплое тело рядом, которое можно брать по своему желанию. А ты! Ты упрятал мою дрожь в кладовку, ты даже не использовал ее! — выпалила я, и эти слова наконец истощают мой гнев. Мысли о том, что все это время между нами могли быть чувства, но я была от них отрезана, что меня заставили чувствовать себя просто очередным предметом офисного инвентаря для него… — Я отдала тебе свое тело и готова была отдать сердце, если бы думала, что ты его хочешь. Но я не могу отдать его, если оно станет лишь частью твоей коллекции, — говорю я, и это все, что мне удается выдавить, прежде чем голос начинает опасно дрожать. Ладно, возможно, я все-таки заплачу на работе, но я не стану плакать перед боссом.
После этого я не могу смотреть на Совена. Я разворачиваюсь на каблуках
