и испуганно шепчу:
– Кит.
Он протягивает руку, приветствуя отца, и я сдерживаюсь, чтобы не закричать, потому что вижу на его запястье наши фамильные часы.
10. Его семья (Кит)
– Никита!
Кто-то пытается растолкать меня, а я отчаянно пытаюсь понять, где я. Только когда мозг наконец находит включатель и просыпается, до меня доходит, что я дома. Потому что только здесь меня все еще зовут полным именем.
– Вставай, отец уже проснулся. Он и так не в курсе, в котором часу ты вчера явился домой, а если еще и увидит тебя в таком состоянии, окончательно разозлится.
«Он здесь?» – хочу спросить я, потому что, наблюдая с тринадцати лет их постоянно чередующиеся примирения и расставания, уже давно потерял им счет и, признаться, даже выяснять не хотел, в какой они сейчас стадии. Вместе или порознь. Поэтому мычу в подушку:
– Плевать. Как будто я намерен с ним разговаривать.
Голова раскалывается. Вернулся, называется, в Калининград. Вот тебе и встреча с друзьями.
– Никит, может, уже перестанешь дурью маяться?
Мама не злится. Она на меня редко ругалась, но сейчас в ее голосе сквозит разочарование. Что ж… Если бы я стал перечислять, как много раз меня разочаровывали они с отцом, мы бы не вышли из этой комнаты до вечера.
– Мам, – отмахиваюсь я, поднимаясь. – Я же у вас на шее не сижу. Денег не прошу. Не наркоман, не пьяница. Ну чего еще надо?
– Я просто хочу, чтобы ты занялся наконец серьезным делом.
Она открывает шкаф, перебирая на вешалках мою одежду, которую я не ношу уже несколько лет. Все, что мне необходимо, помещается в один рюкзак, ну а мольберт и банки с краской обычно стоят в моей съемной комнате в Париже.
– Я им и занимаюсь, – отвечаю я. – Прямо сейчас.
– И каким же?
– Живу.
Мама лишь качает головой.
Я встаю и пытаюсь отыскать свою одежду. Джинсы обнаруживаю под стулом на полу, футболка валяется возле двери.
– Что ты там ищешь? – спрашиваю, глядя на то, как она копается в моих вещах. – Если наркотики или что-то в таком духе, то можешь не утруждаться, я абсолютно чист. – И протягиваю руки, показывая вены, чтобы убедилась.
– Не болтай ерунды. Я прекрасно знаю, что мой сын не наркоман. Ищу твой костюм.
– Повод? – потираю я лицо и запускаю ладонь в волосы, приводя их только в больший беспорядок. – Снова женитесь? В который по счету раз?
Кажется, когда я уезжал из дома, развод был третий.
– Очень остроумно.
Из родительской спальни раздается детский плач, но прекращается довольно быстро. Значит, отец проснулся и взял брата на руки.
Я до сих пор не могу понять, с какой стати моим родителям приспичило рожать второго ребенка в сорок с лишним лет.
– Чтобы ты знал – это совсем еще не старость. Твоя мама и не такое может, – произнесла она, когда я позвонил, чтобы поздравить ее с рождением сына. Сам не приехал. Не хотел возвращаться в дом, где нескончаемые скандалы и выяснения отношений стали почти нормой.
И вот в комнату входит отец с мелким на руках. Да, она еще и назвала его в честь своего мужа, с которым разводилась трижды и который уходил от нее два раза – в последний вообще к другой женщине.
Сейчас пацану год, и он уже очень похож на отца: темные волосы, карие глаза. Форма губ и носа, кажется, тоже его, но сейчас понять сложно, потому что во рту у него соска со свисающей репсовой лентой с надписью DELVAR, которую мама использует для своих коллекций,– соединения имени Адель и фамилии Уваров. Ее личный бренд.
– С добрым утром, – произносит отец, но я не отвечаю.
– Кто у нас проснулся? – тянет мама руки к сыну, напрочь забывая про мой костюм, что так долго пыталась отыскать.
В этот момент я задумываюсь, наслаждалась ли она прелестями материнства, когда родился я? Потому что детство по большей части я провел в доме бабушки. Все мои самые первые воспоминания связаны с ней и с младшей сестрой отца Полиной. Мама же всегда была занята строительством своей империи. Но в любом случае я вырос, империя построилась, значит, все было не зря.
Пока мама возится с малышом, я буквально чувствую прожигающий меня взгляд – это отец. Мы смотрим друг другу в глаза, а потом он просто разворачивается и уходит. Мама, не заметив наш бессловесный диалог, наклоняется, чтобы дать мне подержать брата.
– Смотри-ка, Тош, это Никита, твой совсем уже взрослый брат, – воркует она. – Такой взрослый, что уже не хочет слушать, что ему говорят, но мы его от этого, конечно же, любим не меньше.
Мелкий смотрит на меня своими темными глазищами, и меня накрывает ворохом ощущений, странных, неконтролируемых.
– Вот так его возьми, – поправляет мои руки мама, чтобы он лежал в них, словно в колыбели. – Ничего сложного. – А сама смотрит на нас двоих с умилением. – Как бежит время, – говорит она. – Пара лет, и, возможно, у тебя свой такой появится.
Я грустно ухмыляюсь:
– Вот это вряд ли.
После последнего фиаско я перестал думать о серьезных отношения вовсе. Лишь на момент, на какое-то мгновение мне показалось, что вот она – судьба, что, протянув руку, вдруг назвалась самым красивым именем, именем моей матери. Показалось, что вселенная таким образом подсказывает мне остановиться, прекратить бежать и заметить наконец свою женщину. А потом она исчезла как дым. Как будто день, что мы провели вместе, мне просто приснился.
Единственное напоминание, что оставила о себе, – часы на балконном столике. Думаю, если бы не они, я бы до конца поверил, что эта девушка – не более чем выдумка моего и так слишком буйного воображения.
Впервые в жизни я превратился в догоняющего. Убедил себя, что должен найти ее во что бы то ни стало. Обзвонил и объехал все отели, в которых останавливаются групповые туры, отыскал контакты трех Аделий, посетивших Париж в те дни, побывал в трех разных странах, чтобы найти ее, ту самую, но не смог. Девушка просто исчезла как мираж, забрав с собой мое сердце.
И это так глупо. Потому что невозможно влюбиться за день. Это просто немыслимо, не поддается логике, но мне словно голову снесло. Клянусь, если бы она не исчезла, я бы на следующий день, стоя на коленях, признавался ей в своих чувствах. Вот только не вышло. Наверно, именно она и заставила меня вернуться в родной дом. Впервые за несколько лет я не ощущал
