но, к сожалению, а может к счастью, в памяти не сохранилось. Зато я помню нашу поездку на море, ту самую, в которой мы впервые едва не убили друг друга.
У его родителей на берегу был дом, где в нашем распоряжении был собственный галечный пляж. Пусть на нем нельзя было построить замок из песка или закопать кого-то по самую шею, зато такого количества ракушек и красивых камней невозможно было сыскать нигде в мире. Каждый год ровно на три недели мы приезжали в Мисхор, где играли в игры, рвали инжир прямо с деревьев, а главное, купались в море с утра до вечера.
Я с детства люблю воду. Иногда мне кажется, я поплыла раньше, чем научилась ходить. Вот с этого момента и начинается самое интересное. Потому что Кит тоже любил плавать и делал это тоже крайне хорошо.
Был июль. Жара. Воздух казался вязким, как дрожащее желе. Я сидела в тени навеса, наводя порядок в новой шкатулке для украшений, что подарила мне Адель в честь приезда. Украшения, разумеется, прилагались.
– Эй, Железный Дровосек, как насчет двух кругов брассом наперегонки?
Я сделала вид, что не слышу. Он придумал эту мерзопакостную шутку за столом вчера вечером. Той зимой мне установили брекеты, и гадкий мальчишка Уваровых заявил прилюдно, что теперь моими зубами можно консервные банки отрывать.
– Так и думал, ты струсишь, – рассмеялся он, вставая у края бассейна. – Как девчонке, обещаю дать фору.
Я закатила глаза. Потому что занималась плаванием три года, и если кому и нужна была фора, так это ему.
– Не нужно, я и без форы тебя уделаю, – лениво произнесла я, снимая футболку, под которой был розовый слитный купальник. Медленно подошла к краю и рыбкой прыгнула в воду. Надо ли говорить, что я победила? Я всегда побеждаю.
С тех самых пор и началась война. Он подбросил мне дохлую мышь в постель, я приклеила его телефон к шине автомобиля.
Он раскрасил мою любимую сумку в цвет шкурки скунса, я скормила его сувенирную бейсболку Марти – доброму, но глупому лабрадору, которого можно было использовать как все-на-свете-уничтожитель.
В ответ он «угостил» пса моей первой помадой, разрешение оставить которую я едва ли не ценой собственной жизни вытребовала у мамы, и тогда я «совершенно случайно» сожгла в мангале коллекцию его комиксов.
Но самое гадкое случилось потом.
– Где отцовские часы? – Я ворвалась в его комнату. Никита лежал на кровати, закинув руку за голову, а ногу на колено другой, и даже не взглянул в мою сторону. – Отвечай.
Я точно помнила, что спрятала их в шкатулку, подаренную Адель. Каждый раз, когда отец брал другие, я незаметно прятала эти, мои любимые, мечтая когда-нибудь забрать себе. Не знаю, почему они всегда так манили, но каждый раз, надевая их, я чувствовала себя более смелой, более взрослой.
– Там, где ты никогда не найдешь, – равнодушно произнес он. – Но можешь попробовать… – Я замерла, кожей впитывая каждое слово. – Спроси у рыб.
Внутри все похолодело.
Я кинулась вниз, благо утро было раннее и море относительно спокойное, думая в этот момент лишь о том, что если отец узнает о пропаже, он меня убьет. Это не журналы и не кепки, а наша фамильная ценность, не говоря уже о том, что сделаны часы были из чистого золота.
Сбросив вещи у берега, я не раздумывая прыгнула в воду и поплыла. Еще немного, еще чуть-чуть, уговаривала саму себя. Так далеко мы даже с отцом обычно не заплывали. Но я на самом деле смогла. Вот только полоса, ограждающая выход в море, была настолько широкой, что я провела в воде не меньше часа, пытаясь отыскать то самое место, куда он мог прикрепить эти часы. Я искала их везде, руками проходя каждый сантиметр скользкого каната, обросшего водорослями, и не могла найти. К тому моменту, как я закончила, сил на обратный путь уже не осталось. И я, рыдая от страха и безысходности, просто повисла на одном из буйков, с которого меня, зареванную и замерзшую, спустя час снял отец.
Часы лежали в верхнем ящике комода.
– Я не думал, что ты поверишь, – стыдливо опустив взгляд, пробурчал Никита, только к вечеру осмелившись заглянуть в мою комнату. Но ответа от меня так и не дождался.
Я его не выдала. Мне, конечно, тоже досталось, но никто из родителей так и не смог вытянуть из меня, что послужило причиной моей странной одержимости покорить море. Кит признался сам. Скандал был нешуточный. А когда мы вернулись в Мисхор на следующий год, Никиты там больше не было. Родители отправили его в лагерь, чтобы случившееся не повторилось. И на следующий год. И снова. Наверное, поэтому я не узнала его, когда увидела. В моей памяти он так и остался доводящим до белого каления худым мальчишкой, загорелым настолько, что выглядел как мулат, в шортах, пляжных шлепанцах и дурацкой майке с супергероями.
А еще так и не узнал, что все годы я на самом деле по нему скучала…
12. Жан-Кристоф
На следующий день я просыпаюсь и долго лежу в постели, все еще надеясь, что случившееся окажется сном, но слышу детский плач этажом ниже и, перевернувшись лицом в подушку, беззвучно вою.
Из тысячи возможностей опозориться я воспользовалась за всю жизнь лишь одной, и вот она, вернее, он – дрыхнет в соседней комнате, готовясь разрушить мою жизнь. Только я ему не позволю. Главное эту неделю продержаться. А потом они уедут, и то, что случилось в Париже, останется в Париже.
На утро запланирован совместный завтрак, так что я привожу себя в порядок, но стоит выйти из комнаты, слышу голоса на лестнице:
– Что ты от меня хочешь, Адель?
Я тут же замираю, остановившись в коридоре между комнатами.
– Виктор, но у тебя же остались связи. Моих не хватает. Не в той я теперь вращаюсь сфере. Я не знаю, как убедить его взяться за ум. Антон тоже бессилен. С ним Никита вообще не разговаривает.
Отец смеется.
– Слушай, – говорит он. – Ему двадцать один год. Ни ты, ни я не можем его заставить. Если он снова решит свинтить в Европу, ты его не остановишь.
– Помоги мне. У тебя есть дар убеждать.
Вот же черт! Еще этого не хватало.
– У меня знакомые только в МГМИМО, но там учиться надо, ты же понимаешь, – отвечает отец.
– Он в совершенстве знает несколько языков. Ну пожалуйста.
Я понимаю, что когда такая женщина, как
