напротив Эмиль. Я делаю глубокий вдох, незаметно стараясь вытащить ладонь из-под мужских пальцев. Кит же продолжает наблюдать за происходящим с выражением абсолютной безучастности на лице.
– Что-то здесь душно, – наконец освободившись, прислоняю ладони к своим щекам. – И вы меня захвалили слишком.
Кит наклоняется чуть ближе, чтобы слышала только я:
– Если каждый раз при виде меня тебя будет так подбрасывать, то нам будет сложно сохранить нашу маленькую тайну, – самодовольно шепчет он.
Мы смотрим друг на друга. В его глазах столько много всего. Но там не штиль и не покой. Там самый жаркий огонь, сгореть в котором я не имею ни малейшего желания.
– Кстати, твой отец, Никит, тоже не сильно-то горел желанием учиться. Можно сказать, я его до диплома почти допинал, – вдруг произносит папа. Кит поворачивается в его сторону.
– Я помню, – смеется Адель. – Как ты на защите, сидя на задней парте, одними губами ему ответы подсказывал.
– Так если б я еще по своей воле в ту академию пошел, – покачал головой Антон.
– Так что ты, Никита, на самом деле на него похож. Причем не только внешне.
– Вы ошибаетесь, – вдруг произносит он слишком резко. – Мы с ним совсем непохожи.
Повисает неуютная пауза. Потом раздается сухой смешок, это дядя Антон.
– Ты не знал? – обращается он к отцу. – Он даже фамилию сменил, чтобы стереть любую ко мне принадлежность. Он у нас теперь Шульман.
Дядя Антон произносит это ровно. Без доли эмоций или возмущения, как будто просто констатирует факт, но я вижу, как много скрыто внутри него эмоций. Адель опускает взгляд.
И ведь правда. Я не узнала его тогда только лишь потому, что увидела незнакомую фамилию. Выходит, он и правда ее сменил… Но почему? Мне всегда казалось, что семья Адель идеальная. Как кто-то может не хотеть быть ее частью?
– Может, чаю? – пытается спасти ситуацию мама.
– Спасибо, я прогуляюсь, – встает Кит. – Что-то голова разболелась. – И молча уходит на улицу.
15. История одной идеальной семьи
Два часа ночи, а его до сих пор нет. Не знаю, по какой причине мне не спится и вообще почему я должна переживать за него, ведь жил он в Европе несколько лет один, но сон не идет. Переворачивая очередную страницу книжки, гляжу в окно и, не увидев там знакомого силуэта, раздраженно выдыхаю. Ну давай же, Кит, где ты?
В итоге я не выдерживаю и спускаюсь вниз, чтобы сделать себе чай с мелиссой. Мы называли его «бабушкин чай». В детстве мама всегда мне его приносила, когда я переживала из-за школы или выступления, не могла успокоиться и уснуть. Она обнимала меня, протягивая горячую кружку, и хотя я ни разу не видела ту самую бабушку, именно она, как говорила мама, и оставила ей этот рецепт. Я включаю чайник, достаю из шкафа баночки с травами и вдруг замечаю стоящую на полу приоткрытую спортивную сумку. Кит, как обычно, привез с собой не так уж много.
«Свобода – она как рюкзак, – слышу в голове его слова и словно вижу, как он проживает каждое слово, шагая в своих посеревших кедах по каменной плитке какого-то древнего города. – А деньги, власть, успех – тяжелый багаж. И чем он тяжелее, тем сложней нести. Я предпочитаю налегке».
Присев на корточки, я тянусь к торчащей из него тетради, открываю ее и забываю, как дышать. Потому что смотрю словно на кадр фотопленки, где я, смеясь, кружусь в том самом платье подружки невесты с венком из цветов на голове. Это рисовал кто-то очень талантливый и очень… влюбленный. Потому что если кто-то видит меня такой, он точно не может быть безразличен. И это пугает, потому что я предпочитаю стабильность. Да с багажом потяжелей.
Что может быть хуже, чем встретить своего человека не в то время и не в том месте? Встретить НЕ СВОЕГО и влюбиться в него. Я сажусь на его пол, закрывая лицо руками.
– Вик, с тобой все в порядке?
На нижней ступеньке лестницы стоит мама. На ней ночная сорочка. Очевидно, проснулась воды попить и пришла на свет.
– Занималась, – вру я, хотя и ненавижу это. – Спустилась воды попить и вот… вспомнила про бабушкин чай.
– Хочешь, я приготовлю?
И я молча киваю, как будто мне снова девять. Мама достает заварочный чайник.
– Кита все нет? – спрашивает она. Я отрицательно качаю головой. – Надеюсь, он не влипнет в неприятности.
– Даже если влипнет, выберется, уж поверь.
Она смеется:
– В какой-то мере ты права. К тому же он довольно взрослый, чтобы принимать решения и нести ответственность за последствия.
– Да уж.
– У тебя завтра встреча с Жаном-Кристофом? Поэтому ты не спишь?
Я пожимаю плечами:
– Наверное, – хотя на самом деле так запуталась, что не знаю, что и делать. – А если он не тот, кто мне нужен? – вдруг спрашиваю я. – Если в нем есть что-то, что мне изо всех сил хочется изменить, но я не могу, – говорю я вовсе не о Жан-Кристофе.
– Знаешь, в твоем возрасте мы все верим, что любимых можно изменить, – улыбается она. – Но на самом деле нет. Мы либо принимаем их такими, какие они есть, либо вы расходитесь. Вот почему так много пар распадаются уже спустя год. Даже мы с твоим отцом едва не разбежались.
– Что? – Удивление так явно проступает на моем лице, что мама присаживается рядом, обнимая и успокаивая.
– Не переживай, это было давно. Еще до вашего рождения.
– Но почему?
– По той же причине. Мне тогда показалось, что я просто не смогу вытянуть такой «проект», – изображает она пальцами кавычки, – как Виктор Северов.
И то ли ночь, то ли наша такая редкая откровенность открывает двери ее души, но мама тихо продолжает:
– Быть рядом с таким мужчиной, как твой отец, очень сложно. Нужно либо иметь стальную выдержку, либо абсолютную безразличность, а у меня никогда не было ни того ни другого. Он нравится женщинам. Притягивает их своей холодностью, сдержанностью как магнитом. Я видела это, еще когда мы познакомились в академии, и думала, что справлюсь, но на деле все оказалось гораздо сложнее. Особенно когда некоторые его деловые партнерши, не стесняясь моего присутствия, открыто с ним флиртовали.
– И что ты сделала?
– В один день мы поругались, и я просто ушла. Собрала вещи и уехала.
– И он не пытался тебя остановить?
– Пытался, конечно, но во мне будто тумблер переключили. Я понимала, что, если не уйду сейчас, не уйду от него никогда, а жить, постоянно гадая, где он и сколько
