всем своим видом показывая, что не станет подчиняться самозванцу.
Лилия с ехидной улыбочкой несколько секунд понаблюдала за этой ситуацией, откровенно наслаждаясь ею, а потом вкрадчиво произнесла:
— Папочка… Покажи-ка, кто ты есть на самом деле. Но только прошу тебя быть осторожным, ничего тут не сломать и никого не убить.
Ну, я и показал, что мне стоит… Это вышло особенно эффектно, с учетом того, что архангел давненько просился наружу, себя показать и людей посмотреть. Меч только я из ножен не доставал, иначе последствия могли бы быть непредсказуемыми.
Увидев засиявший в полный накал нимб и прочие атрибуты, лагерная экономка затряслась мелкой дрожью. Глаза её расширились, она схватилась за грудь. А потом упала на колени и, опустив голову, взмолилась страстно и звонко:
— Смилуйся, о Господи!
— Я не Господь, а всего лишь его слуга! — прогрохотал в ответ мой голос откуда-то из поднебесья. — Впрочем, Господь тоже всегда с тобой, а потому встань ровно и смотри прямо. Теперь ты такой же человек, как и люди с белой кожей. Там, где ступает моя нога, рабство отменяется окончательно. Сказано же было, что нет ни эллина, ни иудея, ни обрезанного, ни необрезанного, а это значит что нет разницы и между белокожими и чернокожими, все равны перед ликом Господним. А те, что думали иначе, возгордились безмерно своей исключительностью, в этой гордыне предали себя в объятия демона, что обещал им свершение немыслимого, и дали ему пожрать себя полностью и без остатка. Демоны, они такие: обещают людям могущество и процветание, а дают совсем другое — разорение, нищету, рабство…
По мере того, как я говорил, накал нимба спадал, ибо не на кого тут было гневаться и некому было грозить; последние слова я произносил уже как осиянный вышним доверием обычный человек. Мадам Алиша, увидев, что все закончилось, не спеша поднялась с колен. Некоторое время она смотрела на меня с трепетом и благоговением, а потом, выпрямив спину, спросила:
— Если рабства больше нет, то значит ли это, мистер Серегин, что мы должны собраться и идти куда глаза глядят, потому что вы пришлете на наше место своих людей?
Произнесено это было деловитым ровным тоном исправной прислуги, привыкшей выражаться без обиняков, причём на чистом английском языке, без всякого негритянского акцента, что тоже было принято мною к сведению.
— Никуда вам идти не надо, потому что теперь вы и есть мои люди, — ответил я довольно мягко. — Исполняйте свои прежние обязанности честно и добросовестно, и тогда моя любовь и поддержка всегда будет с вами, а ты лично, мадам Алиша, назначаешься управляющей всеми делами с полной мерой ответственности. Потом, когда в этой стране снова будут деньги, а также понятия твоего и моего, вы получите все заработанное сполна, о чём позаботится моя казначей Мэри Смитсон. При этом вас больше не будут бить плетью за малейшую провинность, и никто, указав пальцем, не отправит никого из вас на женскую бойню, потому что эта пакость с моим приходом тоже окончательно прекратила своё существование. При этом я обязуюсь защищать вас от любой беды, а если вы заболеете, то вас будут лечить без ограничения сил и средств.
— Многие наши сестры ленивы, и не станут хорошо трудиться, если их прилюдно, в назидание другим, не бить плетью по голым ягодицам, — усмехнувшись краешками губ, произнесла новопроизведенная управляющая лагерем в Шантильи.
— Ленивые выйдут за ворота этого не богоугодного заведения и пойдут на все четыре стороны, где никто не даст им поесть и не впустит к себе на ночлег, — сказал я. — Уж такой эта страна стала в результате деятельности овладевшего ей демона. Так и скажи своим ленивым сестрам — что среди свободных людей наказание для таких, как они, даже страшнее, чем для рабов.
— Хорошо, мистер Серегин, я передам ваши слова всем нашим лентяйкам, а потом дам вам отчет во всех делах, — присев в легком книксене, произнесла мадам Алиша. — А сейчас разрешите идти?
— Идите, — сказал я и, повернувшись к старине Роберту, добавил: — А с вами, мистер Хайнлайн, за ужином у нас будет отдельный разговор. Думаю, пришло время подводить кое-какие итоги.
Мир Мизогинистов, 27 июня 2020 года, вечер, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити)
Бывшая рабыня-экономка, а ныне вольнонаемная управляющая лагерем африканка с легкой примесью белой крови Алиша 35 лет от роду
Перед тем, как собрать подчинённых и объявить им о грядущих грандиозных переменах, я пришла в свою комнатку и закрылась на крючок. Это было мне необходимо. Мне самой следовало все осмыслить и свыкнуться с тем фактом, что мы теперь… свободны. Свободны! Я плохо представляла себе, что это значит, ибо не знала другой жизни. Я повторяла и повторяла это слово про себя, точно пробуя его на вкус. Затем я произнесла его вслух. Оно вылетело из моих уст и как будто озарило мою комнату. Я обводила взглядом стены, испытывая странное волнение. Тень перемен уже лежала на всем, и я ощутила себя здесь словно бы чужой… Потому ли это, что я стала свободной? Или потому, что мне открылась потрясающая истина, перевернувшая мои представления обо всём?
Множество мыслей создавали в голове полный сумбур, и это было непривычно для меня. Ведь прежде все было просто в моей жизни — одно и то же день ото дня: исполнение несложных обязанностей, отчет перед хозяевами. Рабыне не пристало размышлять. Все шло своим неизменным порядком, размеренно и четко, без потрясений и неожиданностей, и ничто не предвещало тех удивительных событий, которые полностью сломают устоявшийся уклад. Эти события ошеломили меня. И сейчас впервые я была в таком состоянии, что мне потребовалось уединиться для того, чтобы немного прийти в себя.
Я села на свою узкую железную койку; старые пружины скрипнули раздраженно и устало. На массивной облезлой тумбочке у изголовья стояла накрытая выцветшей салфеткой плетеная вазочка с имбирным печеньем, соседствуя с неуклюжим жестяным чайником. Рядом с этой композицией ярким нарядным пятном белела изящная фарфоровая чашка с рисунком, которую я берегла как зеницу ока: с утра, едва проснувшись и ещё не встав с постели, я любила хлебнуть из неё настоявшегося за ночь чаю — это хорошо бодрило. Старый дубовый шкаф громоздился в углу; одна его дверца рассохлась и не закрывалась до конца, являя взору стопки одежды и постельного белья.
Скромная комнатка, десять на десять футов, ставшая мне родной за долгие годы, что я управляю лагерем… Приходя сюда после работы, я неизменно радовалась тому, что она
