превратил в грязь пятна бурой земли.
По небу разбрызгалась молния, а секундой позже вновь загремел гром.
– …А это – летняя гроза, – продолжал урок Рендер. – Взгляните, как дождь меняет листву и нас самих. То, что вы только что видели в небе перед раскатом грома, было молнией.
– …Слишком много, – сказала она. – Уймите его на минутку, пожалуйста.
Дождь немедленно прекратился, и солнце пробилось сквозь тучи.
– Мне чертовски хочется сигаретку, – призналась Айлин, – но я оставила свои в другом мире.
Стоило ей это сказать, как сигарета возникла, уже зажженная, между ее пальцев.
– Вкус будет пустоват, – странным тоном предупредил Рендер.
Он какое-то время смотрел на нее, а потом:
– Я не давал вам эту сигарету, – заметил он. – Вы вытащили ее у меня из головы.
Дым лесенками и спиралями поднимался вверх, и его уносило прочь.
– …А это значит, что уже второй раз за сегодня я недооценил притяжение этого вакуума в вашем мозгу – в том месте, где должно быть зрение. Вы впитываете эти новые впечатления очень быстро. Вы даже начинаете тянуться за новыми. Будьте осторожны. Старайтесь сдерживать этот импульс.
– Он словно голод, – сказала она.
– Быть может, нам стоит завершить этот сеанс прямо сейчас.
Их одежда снова была сухой. Запела птица.
– Нет, подождите! Пожалуйста! Я буду осторожна. Я хочу увидеть больше.
– Всегда будет следующий визит, – сказал Рендер. – Но, полагаю, мы можем взглянуть еще на что-нибудь. Есть ли что-то такое, что вы очень хотели бы увидеть?
– Да. Зиму. Снег.
– Хорошо, – улыбнулся Ваятель, – тогда укутайтесь в эту шубку…
* * *
После ухода пациентки день пробежал стремительно. Рендер пребывал в хорошем настроении. Он чувствовал себя опустошенным и снова наполненным. Первое испытание прошло без каких-либо последствий. Он решил, что добьется успеха. Его удовлетворение было сильнее страха. И Рендер в приятном возбуждении возвратился к работе над речью.
– …Но что же такое способность причинять вред? – спросил он у микрофона.
– Мы живем для удовольствия, и мы живем для боли, – ответил он себе. – И то, и другое может нам мешать; и то, и другое может нас поощрять. Но хотя удовольствие и боль укоренены в биологии, они обуславливаются обществом: таким образом создаются ценности. Из-за огромных человеческих масс, каждый день хаотично меняющих положение в пространстве во всех городах мира, неизбежно возник целый ряд абсолютно бесчеловечных инструментов сдерживания этих перемещений. Каждый день они пробираются все в новые области – водят наши машины, наши самолеты, берут у нас интервью, ставят нам диагнозы – и я не могу даже морально осудить эти вторжения. Они сделались необходимыми. В конечном итоге они могут оказаться спасительными.
Однако я веду к тому, что зачастую мы сами не имеем представления о собственных ценностях. Мы не можем искренне сказать, что значит для нас та или иная вещь, пока ее не устранят из нашей жизни. Если перестанет существовать нечто ценное, тогда заключенная в нем психическая энергия высвободится. Мы ищем новые ценности, в которые могли бы вложить эту энергию – ману, если пожелаете, либидо, если не пожелаете. И ни одно явление, исчезнувшее за последние три, четыре или пять десятилетий, само по себе не было грандиозно значимым; и ни одно новое явление, возникшее за это время, не несет грандиозного вреда тем людям, которых заменило, или тем, которых оно в том или ином смысле контролирует. Однако общество состоит из множества явлений, и когда эти явления меняются слишком быстро, результат непредсказуем. Глубокое изучение психического заболевания часто раскрывает природу стрессов в том обществе, которое породило эти заболевания. Если паттерны тревожности захватывают конкретные группы и классы, значит, они могут рассказать кое-что о неудовлетворенности общества. Карл Юнг указывал, что, когда сознание постоянно испытывает фрустрацию в поисках ценностей, оно обращает эти поиски к бессознательному; потерпев неудачу и там, оно направляет свои стопы к гипотетическому коллективному бессознательному. В послевоенном анализе бывших нацистов он отметил, что чем дольше они искали, что им построить на руинах их жизней, – пережив период классического иконоклазма, а потом увидев, как рухнули и новые их идеалы, – чем дольше они искали, тем дальше, похоже, заходили в коллективное бессознательное своего народа. Сами их мечты начали строиться по паттернам тевтонских мифов.
Это, гораздо менее драматичным образом, происходит и сегодня. Бывают исторические периоды, когда сознание большинства стремится замкнуться на себе самом, обратиться к прошлому, сильнее, чем в другие времена. Мы живем как раз в такую эпоху донкихотства, в изначальном смысле этого слова. Это происходит потому, что в наше время способность причинять вред есть способность игнорировать, сбивать с толку, – и она больше не является эксклюзивной собственностью людей…
Его прервал звонок. Рендер выключил диктофон, коснулся телефона.
– Чарльз Рендер слушает, – сообщил он ему.
– Это Пол Чартер, – прошепелявил телефон. – Я директор школы Диллинга.
– Да?
Появилось изображение. Рендер увидел мужчину с близко посаженными глазами под высоким лбом. Лоб был покрыт глубокими морщинами; рот кривился при разговоре.
– Я хотел бы снова извиниться перед вами за случившееся. Причиной стала неисправность оборудования…
– Вы что, не можете позволить себе приличное оборудование? Денег за обучение вы получаете достаточно.
– Оно было новым. Виноват производственный дефект…
– А в спортзале разве не было никого из учителей?
– Был, но…
– Почему он не проверил оборудование? Почему он не оказался рядом, чтобы предотвратить падение?
– Он был рядом, но все случилось слишком быстро, чтобы он успел что-нибудь сделать. А что касается проверки оборудования на предмет производственных дефектов – это не его работа. Послушайте, мне очень жаль. Мне нравится ваш сын. Уверяю вас, ничего подобного больше не случится.
– Тут вы правы. Но только потому, что завтра утром я его заберу и переведу в школу, которая предпринимает необходимые меры предосторожности.
Рендер оборвал разговор движением пальца. Через несколько минут он встал и подошел к маленькому стенному сейфу, отчасти замаскированному, но не скрытому книжной полкой. Рендеру понадобилось всего мгновение, чтобы открыть его и достать шкатулку, в которой хранились дешевые бусы и рамка с фотографией, запечатлевшей мужчину, похожего на него, но моложе, и женщину с зачесанными кверху темными волосами и маленьким подбородком, а между ними двоих детей – девочка держала младенца на руках и вымучивала широкую скучающую улыбку. Рендер, как всегда в таких случаях, смотрел на фотографию всего несколько секунд, поглаживая бусы, прежде чем закрыть шкатулку и вновь запереть ее в сейфе на долгие месяцы.
* * *
«Вумп! Вумп!» – гудел бас. «Чиг-чиг-чига-чиг» – мараки.
Желатиновые светофильтры забрызгивали поразительных металлических танцоров красными, зелеными, синими и отвратительно желтыми кляксами.
«ЛЮДИ?» – спрашивала афиша.
«РОБОТЫ?» (чуть ниже).
«ПРИХОДИТЕ И ВЗГЛЯНИТЕ!»
