реками, текущими по белым волнистым равнинам; мороз не мог остановить их бег. Вниз. Он утекал. Прочь от всех комнат мира. Прочь от удушливой нехватки риска, от сотни ежедневно подносимых на блюдечке благ, от убийственной поступи вымученных развлечений, рубивших головы гидре по имени «свободное время»; прочь.
И, спускаясь по трассе, Рендер ощутил сильнейшее желание оглянуться, словно хотел увидеть, не отправил ли мир, который он оставил позади и наверху, следом за ним устрашающее, подобное тени воплощение, чтобы оно выследило его, поймало и оттащило обратно в теплый и хорошо освещенный гроб в небесах, где он и упокоился бы, с пронзенной алюминиевым колом силой воли и духом, задавленным гирляндой переменных токов.
– Ненавижу тебя, – выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и ветер унес его слова назад; а потом Рендер рассмеялся, потому что всегда рефлекторно анализировал собственные эмоции, и добавил: – Орест уходит, обезумевший, преследуемый Фуриями…
Какое-то время спустя склон выровнялся, Рендер достиг конца трассы и был вынужден остановиться.
Потом он выкурил сигарету и вновь поднялся на вершину, чтобы спуститься по трассе еще раз, уже не в терапевтических целях.
* * *
Той ночью он сидел перед камином в большом зале, чувствуя, как просачивается в усталые мышцы тепло. Джилл массировала ему плечи, а он играл с огнем в пятна Роршаха и различил в них пылающую чашу, которую в тот же миг отнял у него звук собственного имени, произнесенного где-то в другом конце Зала Девяти Очагов.
– Чарльз Рендер! – сказал голос (только прозвучало это скорее как «Шарлз Рандер»), и голова Рендера немедленно повернулась в ту сторону, однако в глазах у него плясало слишком много послеобразов, чтобы он мог обнаружить источник звука.
– Морис? – спросил он секунду спустя. – Бартельмец?
– Он самый, – был ответ, а потом Рендер разглядел знакомую седую голову, что возвышалась, лишенная шеи и лысеющая, над красно-синим грубым свитером, безжалостно натянутым на округлое, как винная бочка, тело мужчины, который направился к ним, умело огибая разбросанные палки и сложенные лыжи, и людей, подобно Джилл и Рендеру считавших ниже своего достоинства сидеть в креслах.
Рендер встал, потянулся и пожал руку подошедшему Бартельмецу.
– Ты еще больше располнел, – заметил он. – Это опасно для здоровья.
– Чушь, это все мускулы. Как твои дела и что ты поделываешь? – Бартельмец взглянул на сидящую Джилл, и она улыбнулась ему.
– Это мисс Де Вилл, – сказал Рендер.
– Джилл, – представилась она.
Бартельмец слегка поклонился и наконец-то отпустил измученную руку Рендера.
– …а это – профессор Морис Бартельмец из Вены, – закончил Рендер, – погрязший в унынии последователь всех форм диалектического пессимизма и весьма заслуженный пионер нейропартиципации – хотя по его виду этого не скажешь. Мне посчастливилось пробыть его учеником больше года.
Бартельмец кивнул и согласился с ним, внимательно разглядывая Schnapsflasche, извлеченную Рендером из маленького пакета, и принял налитый до краев складной стакан.
– Ах, ты все еще прекрасный врач, – вздохнул он. – Ты мгновенно диагностировал заболевание и прописал необходимое лекарство. Nozdrovia!
– Семь лет одним глотком, – заметил Рендер, наполняя их стаканы по новой.
– Тогда мы сделаем время более пластичным, потягивая его.
Они сидели на полу, и пламя с ревом устремлялось вверх, в большую кирпичную трубу, пока поленья, сгорая, превращались обратно в ветви, в палки, в тонкие прутики по одному годовому кольцу за раз.
Рендер подкинул в огонь еще дров.
– Я прочел твою последнюю книгу, – как бы между прочим сказал наконец Бартельмец, – года четыре назад.
Насколько помнил Рендер, примерно тогда она и вышла.
– Ты сейчас ведешь какие-нибудь исследования?
Рендер лениво поворошил в камине кочергой.
– Да, – ответил он, – нечто вроде.
Он взглянул на Джилл, которая задремала, прижавшись щекой к подлокотнику громадного кожаного кресла, на котором лежал «тревожный чемоданчик» Рендера; плоскости ее лица были сплошь алый свет и мелькающие тени.
– Я познакомился с довольно необычной пациенткой и начал работу, о которой намереваюсь рано или поздно написать.
– Необычной? В каком плане?
– Начнем с того, что она слепа от рождения.
– Ты используешь ОНП?
– Да. Она собирается стать Ваятельницей.
– Verfluchter!.. Ты представляешь себе, чем это может для тебя кончиться?
– Разумеется.
– А слышал ли ты о несчастном Пьере?
– Нет.
– Хорошо, значит, этот случай успешно замяли. Пьер был студентом философского факультета в Парижском университете и работал над диссертацией на тему эволюции сознания. Минувшим летом он решил, что ему совершенно необходимо исследовать разум обезьяны – полагаю, чтобы сравнить сознание moins-nausée со своим. Как бы то ни было, он получил нелегальный доступ к ОНП и мозгу нашей волосатой кузины. Так и не было установлено, как далеко он зашел в демонстрации животному содержимого банка стимулов, но можно предположить, что те из них, которые для примата не были так же подсознательно ясны, как для человека, – шум машин und so weiter – напугали обезьяну. Пьер до сих пор проживает в камере с мягкими стенами, и все его реакции – это реакции испуганной обезьяны. Так что, хоть его диссертация и осталась незавершенной, – закончил Бартельмец, – сам он может послужить превосходным материалом для чьей-нибудь еще.
Рендер покачал головой.
– Впечатляющая история, – тихо проговорил он, – но моя куда менее драматична. Я нашел чрезвычайно уравновешенную женщину – психиатра, собственно говоря, – которая уже какое-то время занимается обычной терапией. Она хочет перейти к нейропартиципации – но ей мешает страх травмы зрительными образами. Я постепенно знакомлю ее с полным спектром визуальных феноменов. Когда я закончу, она привыкнет видеть и сможет уделять все внимание терапии, а не быть, так сказать, ослепленной зрением. Мы уже провели четыре сеанса.
– И?
– …И все идет хорошо.
– Ты в этом уверен?
– Да, насколько в таких вещах вообще можно быть уверенным.
– М-м-гм-м, – промычал Бартельмец. – Скажи мне, не находишь ли ты ее излишне волевой? Под чем я подразумеваю, скажем, обсессивно-компульсивные паттерны, касающиеся чего-нибудь из того, с чем ты ее уже познакомил?
– Нет.
– Она когда-нибудь успешно перехватывала контроль над фантазией?
– Нет!
– Ты лжешь, – просто сказал Бартельмец.
Рендер нашел сигарету. Зажег ее и улыбнулся.
– Старый отец, старый искусник, – сдался он, – возраст не притупил твоей проницательности. Я могу обмануть себя, но тебя – никогда… Да, на самом деле ее действительно очень сложно удержать в узде. Ей недостаточно просто видеть. Она уже хочет Ваять сама. Это вполне понятно – и ей, и мне, – но сознательное понимание и эмоциональное принятие никогда друг с другом не соглашаются. Несколько раз она перехватывала контроль, но я успешно возвращал его себе практически сразу. В конце концов, это я – повелитель банка.
– Хм, – задумчиво протянул Бартельмец. – Знаком ли ты с таким буддистским текстом, как
