этого было уже слишком поздно.
Посреди размышлений о том, что надеть, она заметила в углу незнакомую пару лыж. На одну был нанизан листок бумаги. Джилл подошла поближе.
«Присоединишься ко мне?» – спросила записка.
Джилл энергично помотала головой, и ей сделалось немножко грустно. Она вставала на лыжи всего два раза в жизни и боялась их. Джилл чувствовала, что ей стоило бы попробовать еще раз, после того как он относительно спокойно согласился на осмотр шато, но не смогла даже вспомнить о неуклюжем стремительном спуске – который дважды окончился для нее падением в сугроб – без того, чтобы поморщиться и вновь ощутить головокружение, которое охватывало ее во время предыдущих попыток.
Поэтому она приняла душ, оделась и спустилась к завтраку.
Все девять каминов уже ревели, когда она подошла к большому залу и заглянула внутрь. Какие-то краснолицые лыжники грели руки у жаркого пламени центрального очага. Но людно в зале не было. На подставке для обуви стояло лишь несколько пар мокрых ботинок, яркие шапки свисали с вешалок, мокрые лыжи стояли на своем месте возле двери. Немногие люди сидели в креслах ближе к центру зала, читали газеты, курили или тихо переговаривались. Знакомых Джилл не увидела и направилась к ресторану.
Когда она проходила мимо стойки портье, старик, который за ней работал, позвал ее по имени. Джилл подошла к нему и улыбнулась.
– Письмо, – объяснил старик, поворачиваясь к полкам. – Вот оно, – провозгласил он, вручая ей конверт. – Похоже, важное.
Джилл отметила, что письмо трижды перенаправлялось по новому адресу. Конверт был пухлым и коричневым, обратный адрес принадлежал ее адвокату.
– Спасибо.
Она села в кресло у большого окна с видом на снежный сад, каток и далекую извилистую тропу, усеянную фигурами людей с лыжами на плечах. Разрывая конверт, она щурилась от яркого света.
Да, свершилось. Письмо от адвоката сопровождалось копией судебного решения о расторжении брака. Она лишь недавно решила разорвать свои узаконенные отношения с мистером Фотлоком, чьей фамилией перестала пользоваться еще пять лет назад, когда они разошлись. Теперь, когда решение было у нее в руках, Джилл не знала, что с ним делать. «Но это будет чертовски впечатляющий сюрприз для дорогого Ренди, – подумалось ей. – Нужно будет подыскать какой-нибудь относительно невинный способ ему об этом сообщить». Джилл достала пудреницу и примерила выражение лица, вопрошающее: «Что скажешь?» «Ну ладно, для этого найдется время попозже», – решила она. Но не сильно позже… Ее тридцатый день рождения подобно огромной черной туче заволакивал апрель, до которого оставалось всего-то четыре месяца. Что ж… Она добавила цвета вопрошающим губам, еще больше припудрила родинку и закрыла выражение в пудренице для будущего использования.
* * *
В ресторане она увидела доктора Бартельмеца, который сидел перед гигантской горой яичницы-болтуньи, длинными цепями темных сосисок, несколькими стопками желтых тостов и полупустым кувшином апельсинового сока. На подогревателе у его локтя курился паром кофейник. За едой Бартельмец слегка наклонялся вперед, его вилка вращалась точно мельничное крыло.
– Доброе утро, – сказала Джилл.
Он поднял взгляд.
– Мисс Де Вилл… Джилл… Доброе утро. – Он кивнул на стул напротив. – Присоединитесь ко мне, пожалуйста.
Так Джилл и сделала, а когда подошел официант, сказала:
– Мне того же самого, только процентов на девяносто меньше.
Она вновь повернулась к Бартельмецу:
– Вы сегодня не видели Чарльза?
– Увы, не видел, – он взмахнул открытой ладонью, – а мне так хотелось продолжить наш спор, пока его разум еще пребывал в ранней стадии бодрствования и был несколько более податлив. К сожалению, – он отхлебнул кофе, – тот, кому хорошо спится, начинает день где-то в середине его второго акта.
– Я обычно прихожу где-то в районе антракта и прошу кого-нибудь пересказать сюжет, – призналась Джилл. – Так почему бы вам не продолжить спор со мной?.. Я всегда податлива, а мои скандхи в хорошей форме.
Их взгляды встретились, и Бартельмец надкусил тост.
– Ага, – сказал он наконец, – так я и думал. Что ж… хорошо. Что вы знаете о работе Рендера?
Джилл уселась поудобнее.
– М-м. Он специальный специалист в крайне специализированной области. Мне трудно оценить то немногое, что он о ней рассказывает. Мне хотелось бы уметь иногда заглядывать людям в головы – чтобы узнать, что они думают обо мне, конечно же, – но я сомневаюсь, что вынесла бы долгое пребывание там. Особенно, – она картинно содрогнулась, – в голове у человека… с проблемами. Боюсь, я бы слишком ему сочувствовала, или слишком боялась, или еще что-нибудь. И тогда, если верить тому, что я читала, – бац! – словно по симпатическому волшебству, его проблемы стали бы моими.
А вот у Чарльза никогда не бывает проблем, – продолжила она, – по крайней мере, таких, о которых он мне рассказывает. Но в последнее время я беспокоюсь. Мне кажется, он слишком много думает об этой слепой девице и ее говорящем псе.
– Говорящем псе?
– Да, ее поводырь – один из этих хирургических мутантов.
– Как интересно… Вы с ней когда-нибудь встречались?
– Ни разу.
– Вот как, – задумчиво проговорил Бартельмец. – Порой психотерапевт сталкивается с пациентом, чьи проблемы так похожи на его собственные, что сеансы становятся крайне агрессивными, – заметил он. – Со мной так бывает всегда, когда я лечу коллег-психиатров. Быть может, Чарльз видит в этой ситуации параллель с чем-то, терзающим его лично. Я не был его персональным аналитиком. Я не знаю всех особенностей работы его сознания, хоть он долгое время и был моим учеником. Он всегда был сдержан, даже замкнут; однако порой бывал весьма властен… А какие еще вещи занимают его в последнее время?
– Он постоянно беспокоится о своем сыне Питере. За последние пять лет он пять раз переводил мальчика в новую школу.
Принесли ее завтрак. Джилл поправила салфетку и придвинулась ближе к столу.
– А еще он в последнее время читает истории болезни самоубийц, и говорит о них, и говорит о них, и говорит о них.
– Зачем?
Джилл пожала плечами и приступила к еде.
– Он никогда не упоминал, зачем, – сказала она, вновь подняв взгляд. – Возможно, он что-то пишет…
Бартельмец расправился с яичницей и налил себе еще кофе.
– Вас пугает эта его пациентка? – осведомился он.
– Нет… Да, – призналась она. – Пугает.
– Почему?
– Я боюсь симпатической магии, – ответила она, чуть покраснев.
– Под это определение попадает множество вещей.
– Действительно, множество, – признала она. И, помолчав, сказала: – Нас объединяют забота о его благополучии и согласие относительно того, что ему угрожает. Так могу ли я попросить вас об услуге?
– Можете.
– Поговорите с ним еще раз, – сказала она. – Убедите его бросить эту затею.
Бартельмец сложил салфетку.
– Я намеревался сделать это после ужина, – сообщил он, –
