ты еще не родилась, или забыть о нем навеки!..
– Как бы я хотела, чтобы вы не испытывали ужаса при виде меня! Как бы я хотела утишить ваше горе вместо того, чтобы растравлять ваши раны! О сэр, как счастлива я была бы доказать вам свое уважение, пусть даже ценой собственной жизни!
– Неужели ты так добра? – с нежностью спросил отец. – Подойди сюда, дитя. Встань, Эвелина. Увы, это я должен опуститься перед тобой на колени, а не ты, и я бы действительно сделал это, я бы полз, я бы целовал землю. Смогу ли я этим добиться прощения самой незаслуженно оскорбленной из всех женщин?
– О сэр, – воскликнула я, – если бы вы только знали, что у меня на сердце! Если бы вы только могли видеть переполняющую его дочернюю нежность и заботу, тогда вы бы так не говорили. Вы бы не прогоняли меня, не лишали бы меня своей любви!
– Боже правый, – поразился он, – так это возможно, и ты не ненавидишь меня? Может ли дитя погубленной Кэролайн смотреть на меня и… не проклинать? Разве ты родилась не для того, чтобы питать ко мне отвращение, разве тебя не вырастили с убеждением, что я заслуживаю самого жестокого порицания? Разве твоя мать не благословила тебя, наказав, чтобы ты испытывала отвращение ко мне, избегала меня?
– О нет, нет, нет! Не думайте так плохо – ни о ней, ни обо мне!
Все еще стоя на коленях, я вытащила из записной книжки последнее письмо матери, прижала его к губам и дрожащей рукой протянула отцу.
Вырвав письмо из моей руки, он воскликнул:
– Боже правый! Это ее почерк! Откуда оно? Кто дал его тебе? Почему я не получил его раньше?
Я не ответила. Его неистовый порыв смутил меня, и я осталась на коленях, не смея подняться.
Сэр Джон отошел к окну, не отрывая взгляда от письма, на котором значилось его собственное имя. Руки его так тряслись, что он едва не выронил листок. Затем он попросил меня:
– Я не могу! Открой его!
У меня самой едва достало сил, но когда я распечатала письмо, сэр Джон забрал его и принялся ходить взад-вперед по комнате, как будто боясь прочесть. В конце концов он спросил:
– Тебе известно, что тут написано?
– Нет, сэр, – ответила я, – письмо никогда не распечатывали.
Тогда сэр Джон снова отошел к окну и начал читать. Быстро дойдя до конца, он в отчаянии поднял глаза к небу. Послание леди Белмонт выпало из его рук.
– Да, ты святая! Ты благословенна! А я проклят навеки!
Так он простоял какое-то время, после чего бросился на пол и вскричал:
– О, я несчастный! Недостойный жить, недостойный видеть свет, в каком же подземелье мне укрыться?
Не в силах больше сдерживаться, я встала и подошла к нему. Заговорить я не осмелилась, но, переполненная жалостью, охваченная горем, я склонилась над отцом и зарыдала.
Тут сэр Джон встал, подобрал письмо и сказал:
– Признать тебя, Кэролайн! Да, от всей души я признаю тебя и готов подписаться кровью под этими словами! О, если бы ты могла видеть мою муку! Десять тысяч кинжалов не ранили бы меня глубже, чем это письмо!
Затем он еще раз перечитал душераздирающие строки.
– Эвелина, она приказывает мне принять тебя. Согласишься ли ты, повинуясь ее последней воле, видеть отца в человеке, погубившем твою мать?
Что за ужасный вопрос! Я содрогнулась, но ничего не ответила.
– Восстановить ее репутацию и принять ее дитя, – продолжал он, пристально глядя на письмо, – вот условия, на которых она дарует мне свое прощение. Ее имя я уже очистил. И – о! – с какой радостью я бы прижал к сердцу нашего ребенка, призвал бы свою дочь, чтобы она облегчила боль и пролила успокаивающий бальзам на мои раны! Но я осознаю, что не заслуживаю этого! Да, во всех своих бедах виноват лишь я сам!
Я тщетно попыталась что-то сказать: ужас и горе лишили меня дара речи.
– Не дай тебе Боже унаследовать черты своей несчастной матери, – повторил он. – Кэролайн, добрая душа, сколько горечи в этих словах!.. Подойди сюда, Эвелина. Боже милостивый (и он пристально вгляделся в меня), поразительное сходство! Глаза, лицо, фигура… О дитя мое, дитя мое!
Представьте себе, сэр, – ведь я никогда не смогу описать свои чувства, – что я испытала, когда отец упал передо мной на колени!
– О прекрасное подобие твоей погубленной матери! О все, что осталось от самой несчастной из женщин! Узри же отца у своих ног: отца, который низко склонил голову и умоляет тебя не ненавидеть его! О воплощение моей почившей жены, поговори же со мной от ее имени и скажи, что раскаяние, разрывающее мою душу, мучает меня не напрасно!
– Ах, встаньте, встаньте, мой любимый отец! – вскричала я, пытаясь поднять его. – Я не могу этого видеть! Не нарушайте же закона природы, встаньте и благословите свою коленопреклоненную дочь!
– Сам я не осмеливаюсь сделать это, поэтому да благословит тебя Бог, дитя мое!
И он встал, нежно обнял меня и добавил:
– Я вижу, вижу, что ты – воплощение доброты, терпения и нежности. Мне не следовало бояться тебя, ведь в тебе есть все, чего может пожелать любящий отец! Я попытаюсь научиться не испытывать такой острой боли при виде тебя. Вероятно, придет время, когда я возрадуюсь, что у меня есть такая дочь! А сейчас я должен остаться один на один с теми страшными мыслями, что томят и терзают меня. Прощай, дитя мое. Не сердись, что я не могу побыть с тобой. О Эвелина! Твое лицо… Твой вид ранит меня в самое сердце, будто кинжал, – ведь именно так выглядела твоя мать, именно так…
Слезы, казалось, душили его. Он махнул рукой и ушел бы, но я остановила его и воскликнула:
– Ах, сэр, вы так скоро покинете меня? Я снова сирота? О мой дорогой, мой давно утраченный отец, не оставляйте меня, молю! Пожалейте свою дочь и не лишайте ее родителя! Ведь она так надеялась, что вы позаботитесь о ней!
– Ты не знаешь, чего просишь! Я едва не схожу с ума, моя душа словно разрывается на тысячи кусочков! Позволь же мне уйти! Но не считай, будто я недобр к тебе, думай о своем отце настолько хорошо, насколько сможешь. Лорд Орвилл – благородный человек: я верю, что он сделает тебя счастливой.
Затем, снова обняв меня, он добавил:
– Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя! Да благословит тебя Господь, моя Эвелина! Постарайся полюбить… по
