он наконец.
– Дык мы и так всё проглядели, Прохор Григорич?! – воскликнул кто-то из казаков.
– Знать, худо глядели, – прикрикнул атаман. – По всему видать, что сабарманы шибко спешили наутёк. Только поглядите, сколько вещей зараз округ разбросано? Собрали всё, что унесть смогли, и айда в степь-матушку!
– Я здеся следы верблюжьи зрил, – сказал Платон. – Они, сабарманы то бишь, в коричневые пески зараз двинулись.
– Куда? – насторожился атаман.
– Далёко в степь, значится, – пояснил Платон. – Бывал я там. Гиблое место, скажу вам.
– А пошто гиблым то место зовётся? – спросил атаман. – Я много слыхивал о песках коричневых, а вот бывать тама не доводилось!
– За то Господу свечку поставь, – вздохнул Платон. – Туда ведёт много троп, а оттель ни единой. Кто в пески ненароком забредёт, тот тама и сгинет!
– А ты пошто живёхонек, Платоша? – загудели казаки. – Сам мелешь, что бывал там, а видишь ли, сейчас с нами?
– Сам не ведаю, как выбрался, – без тени улыбки на лице ответил тот. – Бродил взад-вперёд как неприкаянный. Ни следочка. Куда ни пойду, зараз в обрат ноги несут. Хожу-брожу, а всё на то же место вертаюсь.
– Ну ты же выбрался оттуда? – спросил заинтригованный атаман.
– Я тогда из плену бухарского убег, – прикрыл глаза, вспоминая, Платон. – Шёл-брёл и забрёл. Солнце палит, как в аду, и ни ручейка вокруг. Травы нет, а песок. Мелкий, как вода. В руках не удержишь. Когда по нему ступаешь, следочки зараз прямо за тобою исчезают! Упал я на колени тогда и обратил свой лик к Господу. Просил его из ада того меня вызволить. Даже обратно в рабство готов был идти, лишь бы выжить!
– И что? Господь перенёс тебя до избы? – пошутил кто-то из казаков.
Но шутка оказалась неуместной и не вызвала смеха у остальных.
– Упал я тогда наземь и помирать собрался, – вздохнул, вспоминая, рассказчик. – А тут буря зараз. Ураган поднял как пух песок этот. Я только поспел башку рубахой закрыть, чтоб зенки, рот да уши сберечь. Когда буря улеглась, не помню. Очнулся – старик рядышком восседат. Взял он меня за руку и повёл. Куда вёл, знать не знаю. Только гляжу, а песок-то далёко позади остался! Впереди ручей струится. Когда обернулся я к старику, чтоб в ноги пасть да спасибочки сказать, а его и нет рядышком. Кругом ровно, за десять вёрст всё обозреть можно. А старика-то и нет, будто в небеса вознёсся али сквозь землю зараз провалился!
– А может, всё ж под землю зараз, в ад кромешный провалился? – снова пошутил всё тот же озорной казак.
Но и эта его шутка не получила поддержки у других.
– Не зрил – не ведаю, – ответил ему Платон. – Коли сумлеваешься, пойди сам и проверь. Ежели что – не взыщи, коли там зараз и останешься!
– И что, дожди там не падают? – спросил кто-то из казаков.
– Ни дождей, ни снегу, – ответил Платон, обернувшись и поискав того, кому адресовал свой ответ. – Сказывают, что зимою там такие морозы трещат, что человек заживо в кусок льда обращается. Но я того не зрил, зазря брехать не стану!
– Слухай слово моё, браты-казаки! – встав с ложа Албасты, сказал атаман. – Правда про пески сказана али брехня всё это – судить не берусь. Но и жизнями вашими зараз рисковат не собираюсь. А потому слово моё такое будет. Мы сабарманам зараз урон большой сообща учинили! Пущай теперь раны в песках зализывают, ежели живы останутся. Но а мы… – Он обвёл свой отряд строгим, волевым взглядом. – А мы до дому, в Форштадт зараз вертаемся! Верно я говорю, казаки?
– Любо, – громко гаркнули казаки.
– Тогда по коням, браты, и…
– Атаман, сюды пожалуй, – позвали его, и он осёкся на полуслове.
Казаки обнаружили яму, в которой сабарманы держали пленников до их продажи в рабство. Атаман и остальные приблизились к ней и остановились, не зная, что и думать.
– Чего тама? – спросил первым Платон, ковырнув носком сапога булыжник и толкнув его в яму.
– Люди тама, – ответил казак, который подзывал атамана. – Их много. И зараз все мертвяки!
– Как это мертвяки? – удивился Платон, обведя недоуменным взглядом казаков, лица которых выглядели белее мела. – Тама что, могила, Нифан?
– Похоже на то, – угрюмо ответил казак. – Кады я спустился туда, и обомлел зараз. Люди все в говне и блевотине. Только поглядите на них. Не рыла, а страсть Божья!
– Знать, потравили их, чтоб за собою не тащить, – высказал своё предположение атаман. – Вот твари подколодные, киргизы эти! Завсегда сабарманов лупить будем беспощадно, и в хвост, и в гриву!
Атаман отвернулся, чтобы отойти от ямы, но был остановлен вопросом Нифана:
– С мертвяками-то что делать будем, Прохор Григорич?
– Земле придадим, вот что.
– Всех зараз али по отдельности?
– Зараз всех. Непотребно сеё, чтоб души христианские без погребенья остались. Сообча смертушку мученическую приняли, сердешные, пущай в одной могиле и хоронятся!
– Но меж них и магометяне есть?
– Они тоже люди, хотя веры иной, – вздохнул атаман сожалеючи. – Хороним всех зараз прямо здесь, в яме этой. А там, на небесах, Аллах ихний с Господом нашим сами поладят. Они и без нас разберутся, кто есть кто, и поделят по справедливости души ихние.
Казаки дружно взялись за дело. Каждый из них посчитал обязанным приять участие в захоронении безвинно убиенных. В яму сыпали сгребаемую отовсюду землю, заваливали камнями. В конце концов нагребли холмик и водрузили над ним наспех сколоченный крест.
– Пущай покоятся с миром, люди добрые, – трижды перекрестился атаман и отошёл к своему коню. – А теперь до дому, казаки! По-о-о ко-ням!
Глава 31
Анжели не находил себе места. Будучи ограниченным размерами спальни, в которой он был заперт по приказу графа Артемьева, француз метался по ней как зверь в клетке, проклиная и костеря предателя Флорана, как сквозь землю провалившегося.
Время шло, а от Флорана не было вестей. Он словно забыл о соотечественнике и о том, что в России они делают одно общее дело. Анжели догадывался, что Флоран бросил его на произвол судьбы, и старательно обдумывал пути выхода из тяжелейшей ситуации, в которой оказался.
Теперь ему приходилось рассчитывать только на самого себя и изворотливость своего гениального ума. Наблюдая за графом во время совместного приёма пищи, Анжели про себя отметил, что его безопасность с каждым днём становится всё призрачнее. Граф Артемьев вначале относился к нему холодно вежливо и даже поддерживал разговор. Неделю спустя он хмуро отвечал на приветствия, не вступая ни в какие полемики и скупо отвечая на вопросы. Со вчерашнего дня граф
