позывов, лишь легкое першение.
Глубокий сипящий вдох – прохлада разбежалась по клеточкам тела.
Трудно объяснить, но я вдруг почувствовал взгляд, устремленный на меня из черного коридора. Почувствовал физически: живот забурлил – но не от голода, начало мелко трясти – но не от озноба.
– Мгх-х-х, – сказал я. – Му-у-у. Мэ-э-э.
Переводилось так: «Чувство, что за тобой наблюдают со стороны, называется скопэстезией, и ему нет научных доказательств!»
Я повернул голову в сторону двери и заметил движение. Пригляделся: фигура!
– Ы-ы! У!
Что и значило: «Фигура!»
– Кхм, – сказала она. – Кхе!
– Э! – отозвался я, обливаясь потом.
Сверкнула белая вспышка.
– Пресвятые угодники! Семен Саныч!
Через секунду вновь потемнело, и тот же знакомый голос крикнул из коридора:
– Автоматы сработали. Включаю обратно.
Кабинет залило мягким желтоватым светом с потолка. Перед глазами заплавали пятнышки.
В дверном проеме появился… Жигулин. Он был облачен в белый теквировый плащ, сидящий на нем мешком, и свой фирменный зеленый берет.
– Пытали! – охнул Михалыч.
Он уперся руками в колени, с плеч слетели «погоны» из снега.
Обездвиженный, покрытый синяками и ссадинами, я сидел в пыльных лохмотьях. Из груди торчали металлические стержни, изо рта – шланг. Рядом на столе валялся пистолет.
Предположение старика было логичным.
Михалыч схватился за сердце.
– Кх-кх! – издал я и выпучил глаза.
Профессор все понял и засуетился.
– Что же делается-то, а? – Его челюсть дрожала. – Что творится-то, а?
Он отклеил с моего рта изоленту и осторожно вынул шланг.
– В порядке. Михал Михалыч… – сипло сказал я. – Добрейшего вам – апчхи! – вечерочка. Как вы здесь?..
В груди защекотало, и меня пробрал кашель.
– Да все подъезды обошел. – Жигулин похлопал меня по спине. – Никогда не жаловался на древность, но сегодня утомился, как дед. Скакал савраской по всему жилкомплексу. Сначала смотрел, где окна горят, – нигде не горят. Потом догадался на энергосчетчики глянуть. От так и сыскал. Аккурат до короткого замыкания успел.
Это не был ответ на мой вопрос. Я облизнул пересохшие от горячего шланга губы и сглотнул. Во рту сушило, я тщетно попытался языком соскоблить с нёба пыльный налет.
Жигулин похлопал по карманам, достал очки и нацепил их. Прищурился. Потом отковырял край изоленты, оканчивающийся на моем бедре, и начал разматывать ее.
– Уж не думал, что могу поседеть еще больше, – сетовал он. – Но все же поседел.
Михалыч бродил вокруг кресла, распутывая меня. Его свободная рука инстинктивно тянулась к стене, к спинке кресла, к любому выступу, будто земля под ногами постоянно колебалась. Но он довольно резво управился и уже отошел к окну, волоча за собой длинный хвост ленты.
– Что вы здесь делаете? – спросил я.
Получилось тихо – легкие жгло огнем.
– Кто тебя так? – проигнорировал мой вопрос Жигулин.
Я как следует растер онемевшие пальцы и буркнул:
– Бывшая.
– О, женщины, – вздохнул профессор. – Вам имя – вероломство. Твои дела сердечные могут сорвать нашу операцию!
– Какую?
– По срыву операции.
– Ничего не понимаю. – Я поморщился и почесал переносицу.
– Да ты и не должен. – Старик в сердцах махнул рукой. – На то она и секретная. Спецслужбы называют ее «Кракен».
– «Кракен»?! – воскликнул я. – Там ведь что-то про уничтожение нашего города?
Михалыч взглянул на меня с подозрением.
– Откуда ты знаешь? – спросил он.
– Знаю, и все, – пожал плечами я. – Но я думал, это байка! Разве нет?
– Ах, если бы, голубчик. Время баек закончилось. Да и вообще время… Техногенная катастрофа масштаба «Кракена» поделит жизнь страны на до и после.
– Господь, храни Перельмана, да что за катастрофа такая?!
У меня перед глазами распустился ядерный гриб, пожирающий город.
– Особисты взорвут батискафы. На Новом.
– Тю! – выдохнул я.
– Угу, – кивнул старик. – Общество никогда не будет прежним.
– Да леший с ними, с батискафами. Там их полторы штуки плавает. Из людей – хромой сторож максимум. Фуф. Напугали вы меня, Михал Михалыч. Они с таким же успехом могут мусорку во дворе поджечь. Катастрофа уровня «Б».
Я медленно встал с кресла и размял мышцы. Все тело болело. Но не так, будто меня сбил поезд. Просто крепатура, как после тренировки. Сносно.
– Там много батискафов, друг мой. Десятки. – Профессор покачнулся от сквозняка из открытой створки. – Их синхронный управляемый подрыв создаст эффект домино. В глубинах Нового нарушится стабильность слоев, уничтожится термоклин. Донные отложения поднимутся и освободят газ. Возникнет кавитация: взрыв разрушит газогидраты – диоксид углерода и метан мгновенно перейдут из растворенного состояния в газообразное. – По коже побежали мурашки. С каждой фразой наставника я холодел на градус. – Огромный пузырь с их смесью лопнет на поверхности, и компоненты разольются по низине. Концентрации хватит, чтобы все люди и животные в радиусе нескольких километров задохнулись.
В низине пролегала вся западная часть города. Моя рука невольно потянулась к горлу и легла на него. Сердце бешено заколотилось, и я сделал вдох насколько хватило силы легких.
– А взрывоопасное облако метана превратит все в ад, – заключил Жигулин. – Достаточно искры.
Я плюхнулся в кресло и задумчиво стал выдирать из себя стержни электрошокера.
Жигулин попытался усесться на подоконник. Поерзал-поерзал, но сил и роста не хватило, и он просто оперся на него.
– Кто знал, Семен Александрович, что, возглавляя «Термитов», столкнусь с такой проблематикой.
Старичок худыми ладонями теребил комок снятой с меня изоленты. Кожа на его пальцах и лице походила на стекающий воск. Профессор никак не напоминал лидера мафии, держащей в страхе правоохранителей и граждан.
– Ого, вы… Шляпник?! – изумился я.
Михалыч нахмурился и внимательно посмотрел на меня:
– Ты какой-то не такой, Семен Саныч, не в обиду.
– Извините. Я правда в последнее время сам не свой. Но сейчас я просто в шоке, что мой наставник – лидер экстремистской организации.
– Так ты меня туда и рекомендовал год назад! Писал на начальство, держал слово перед бюро ГПК при институте. «Чтобы глаза горели», как ты выразился. Теперь другое место будет гореть. Я про город, если что.
Как Сэм умудрился устроить человека к «Термитам»? Он что, в их отделе кадров состоял? В голове не укладывалось.
– Но я без претензий, – сказал Жигулин. – Все лучше, чем в нейминге.
– Кстати, а почему у вас прозвище Шляпник? – спросил я и потеребил ухо. – Вы же в берете.
Жигулин улыбнулся. Пролегли глубокие морщины в уголках глаз, зрачки сверкнули бликом.
– Шляпник – не прозвище, а должность. Внутри ГосПАПИКоконтроля есть древнее дочернее подразделение: Департамент технофобии имени Теда Качински. Этот орган всегда был представлен разбавленной криминалитетом шайкой промытого отребья, мнящего себя борцами с режимом. «Новые луддиты», например. Или шифропанки – их-то настоятель, мой добрый товарищ, и носил большущую шляпу.
Колхозан? Вот какие у него «просветленные энтузиасты»…
– Сам он терпеть не мог, когда его называли Шляпником: у бывшего уголовника это слово вызывало неоднозначные ассоциации. Но повелась мода обозначать так в номенклатуре всех руководителей департамента Качински. И когда «Термиты» стали подразделением, а я, старая калоша, их возглавил, то и меня начали величать Шляпником.
Итак, «Термиты» – проект ГПК. Какая, однако,
