чем ты думал? Кэшбекович на тебя поднажал, – я потер большой палец, вспомнив, как «поднажимал» Салман, – и ты пообещал бэкдор с неавторизованным доступом, развернутый прямо в институте.
Обещал не я, а Саймон. Но как объяснишь?
– Мне тогда еще невдомек стало: как это ты проделаешь, не будучи трудоустроенным в НИИ? Но раз обещал выкрутиться – Бога ради! Я доверял тебе. Потому что всю жизнь знал Семена Сеткина как хорошего человека, ответственного и взрослого. Как блестящего ученого и товарища, на которого можно положиться. Тем более что ГПК удумали устроить теракт на месяц раньше. А токены для ФСБ кафедра планировала лишь к концу года выпустить. Так что твоя лазейка с черным входом оказалась весьма кстати. Сыграла. И мы совсем успокоились и выдали тебе аванс.
Не мне, а Саймону!
Профессор стянул берет, обнажив впадины на висках, паутину волос и покрытую коричневыми пятнами макушку. Без головного убора уши старика казались огромными.
– Горюшко на мои седины! И главное – когда у меня только-только забрезжила надежда. Кэшбекович после шести часов объявился. Позвонил и подсказал, что тебя можно отыскать по маячку в рукоятке револьвера. Моя команда уже покинула город, и мне пришлось все исполнять в одиночку. Но я справился. Нашел тебя, пусть и в таком плачевном состоянии! – Жигулин вытер лицо рукавом и нахмурился. – И ты мне заявляешь, что ничем не можешь порадовать. – Он откинулся на спинку и хмыкнул. – Ну… я сделал все, что мог. К себе у меня претензий нет. Есть ли у меня претензии к тебе? Да чего серчать! Мы коллектив, и вина, стало быть, коллективная. Но следствием нашей оплошности будут тысячи жизней. У наших провалов нынче такая цена. Так что присаживайся, касатик. Найди какую-нибудь припушинку, что ли. Отдыхай. Мы сегодня пустили жиденького в портки. И теперь помрем.
Жигулин закинул ногу на ногу и сложил руки на колене. Я подошел к рабочему месту, подвинул ноутбук и отвалившиеся от стены розетки и, взгромоздившись на столешницу, уставился в пол. Я-то как раз не умру: киборгам без дыхания прескверно, но не фатально. Тем более что газ рассеется и мне останется только пережить пожар от метана.
– Эх, приехали, – простонал Михалыч.
Вот профессору точно конец. Он и так-то… краше в гроб кладут.
– Как приехали, так и уедем, – сказал я и исподлобья посмотрел на наставника. – У меня машина во дворе. Спасемся?
– Можно спастись из города, Семен Саныч. Но от себя не спасешься никогда. Ты как хочешь, а я остаюсь.
Сдался.
– Я не знаю, что делать… – прошептал я. – Не знаю, что сказать.
Какого черта я вообще должен что-то говорить или делать? Я-то в чем виноват! Не я договаривался с ними. Не я хочу отравить город газовым облаком. Не я, в конце концов, сломал флешку с руткитами.
Я никому ничего не должен. Хватит вешать на меня всех котов Шрёдингера!
Мое дело предложить. Нет? На здоровье!
Просто уйду. Саймону можно – значит, и мне можно. Даже не попрощаюсь.
Я спрыгнул со стола.
В бесцветном взгляде Жигулина из-под редких белых ресниц я прочел то, что раз и навсегда определил для себя как человечность. Разумеется, ничего там в этих глазах не «плескалось», не «сияло», не «теплилось» – просто два покрытых слизью комка нервов, сосудов и эпителия. Но наверняка они видали и лучшие времена, ведь Михалыч прожил сотни моих жизней. И когда-то в них жили надежда, любовь, азарт… Фигурально выражаясь, конечно. А сейчас они пустовали. Но самое важное, в них отсутствовали ненависть, страх и тоска – то, что клокотало во мне. Электронике, который знал мир от силы несколько месяцев и уже успел озлобиться до предела.
Сейчас Жигулин казался мне реликтовым деревом – чем-то таким, что на порядок больше, чем я. Способность сохранять внутреннюю пустоту была его способом принятия мира, а отсутствие реакции на хаос и следование своим глубинным принципам – его верой. Потому что вера – это не ожидание рая по ту сторону смерти. Это умение смотреть в пустоту не моргая.
Он не приходился мне наставником. Может, Сэму, Демиду – да. А я, с изрядной долей вероятности, сейчас общался с ним впервые. Но я жаждал следовать за ним.
Нет, он не сдался.
Он просто сделал все, что мог, и этого не хватило.
– Михал Михалыч, – сказали мои губы, – а кому я должен передать доступ к шлюзу? У вас есть какие-то хакеры или вроде того?
– Да, – буркнул старик. – Системщики. Двое. – Он хлопнул себя по лбу. – Я же и тут облажался! Держал ребят до последнего. Сидят по домам, ждут. Я бы им позвонил, чтобы они уезжали, отпустил бы их. Да связь здесь не ловит. Что с ними будет теперь?
Он достал из кармана плаща платочек и промокнул веки и лоб.
– Большая удача, – сказал я. – Нам надо найти системщиков в городе и ехать с ними на дачу Галкина. Я телепортирую нас всех в институт и на месте предоставлю доступ к «Отмычке». Пока не знаю, каким образом. – Я посмотрел на желтый кусочек пластика под ногой. – Саймон говорит: «На то мы и инженеры, чтобы делать невозможное».
– Не знаю, кто такой этот Саймон, – оживился Жигулин, – но он дело говорит!
* * *
– Не надо! Умоляю!
Я на стуле. Лицо закрыл ладонями, но все вижу.
После моего крика – стоп-кадр. Нейрозомби замирают. И Груздерман с занесенным ножом – тоже. Шага три-четыре до него.
Гул растворяется в шорохах и вздохах. И лишь места ударов на теле кричат болью.
Опускаю руки на колени, моргаю часто-часто, но вижу все по-прежнему в сферической перспективе. От этого голова кругом – на ноги встать не могу!
– Ну же! – орет Алиса.
В калейдоскопе лиц выхватываю ее. Глубокая морщина меж бровей, огромные дергающиеся зрачки. Однажды в детстве, испуганная видеоигрой, она с таким же выражением утробным голосом вопила: «Отойми свои руки!» – когда я пытался обнять.
Волна подростковой ярости подстегивает нейрозомби. Свернувшаяся в калач допросная вновь пульсирует движениями нежити, и каждое пролезает в подкорку, минуя глаза. Толстяк вжикает ножом, размашисто рассекая воздух. Зря ему не зашили веки: кукольный взгляд пугает больше, чем сверкающее лезвие.
Орудие заносится снова для прицельного удара. Мне конец.
– Хорош… – Сил моих остается лишь вяло поднять ладони.
Но – о чудо! – и этого хватает, чтобы Груздерман дернулся и замер.
Алиса обнажает маленькие зубки, оранжевая искра под смоляной прядью заходится стробоскопом. Зомби синхронно скалятся и медленно надвигаются. Металлические пальцы толстяка покрепче перехватывают рукоять.
– Алиса, заканчивай! – сердито кричу я.
Но в ее глазах стекло. Бесполезно.
Я могу тормозить эту массу до поры до времени, но рано или поздно остервенелая прыть дочери дотолкает лезвие до моего горла. Упрямства ей не занимать, а я уже балансирую на грани сознания, энергии во мне – что в аккумуляторе
