подкрашивала — они выглядели темнее. Зелёных глаз Княжич не видел, но ощущал исходящую от неё усталость. Жизненный груз давил на плечи. Кутаясь в песцовую шубу, она стояла у жёлтой кареты и смотрела на группу каменных амурчиков, с которых слуга смахивал шапки снега. Иногда она бросала на Лучезара косые взгляды и когда понимала, что он ловил их, чуть кивала, мягко улыбаясь. От неё веяло страхом. Даже с «кандалами» Княжич это чувствовал.
Дамиру Природу он ненавидел сильнее всех. И всерьёз задумывался над тем, как именно расправится с ней. Смерть для неё одна — обезглавливание, но перед этим он хотел заставить её страдать от боли. И единственное страдание, которое он мог исполнить — это порезать её на куски. Но каждый раз думая об этом, отметал подобную мысль. Она заставляла его кривиться от отвращения. «Я что тварь навозная? Никогда не опущусь до такого», — и тут же начинал заново.
О, да, он собирался их всех убить. Всех! И если понадобиться и вон тех братьев тоже. Виноваты — не виноваты — Лучезара это не волновало. Княжича волновали только его личные чувства.
Правда, и пировцы собирались ему отрубить голову. Закончить то, что не закончили тридцать два года назад закончат завтра, ну или послезавтра.
Серебряный подошёл к нему вновь, а Варвара лихо запрыгнула на мертвяка. Скомандовала по каретам. Братья и Игнат тут же опустились на передки, Николай пожал Лучезару руку, похлопал его по плечу, произнёс заветную фразу:
— Удачи, мой друг. Всех благ вам в дороге. Пусть матушка-дороженька будет к вам благосклонна и быстрёхонько приведёт до врат Ладогора Снежного.
— Конечно, — улыбнулся в ответ Княжич, аккуратно вырвал свою кисть из его крепких холодных пожатий и забрался в карету.
Плюхнувшись в кресло, Княжич вытянул длинные ноги и ещё некоторое время отвлекался на свой караул. Ему до сих пор был не понятен весь этот каламбур, и он то и дело перебирал в голове небольшой отряд и пытался сопоставить факты. Они отправились в Ладогор Снежный в составе девяти человек: один узник, с которого до сих пор сдерживающие силу знаки не сняли, одна дура, у которой только постельные утехи на уме, один идиот, совершенно не понимающий что ему предстоит преодолеть, одна слабая, но чётко знающая свою работу ведьма, ненормальная девка с огромной секирой — тоже одна, старшая отряда — слабая и никчёмная — одна, сомнительного вида братья-волки — двое. Служанка. Она сидит рядом, в кресле, вжавшись в него так, будто там спасение. И в итоге, что же получается? Они едут, мягко говоря, в пасть к демону — за стенами Большой Столицы опасность на каждом метре, — а отряд у них — ещё раз мягко говоря — детский, состоящий из золотой молодёжи, которая мечи носит лишь для того, чтобы покрасоваться.
Это же не порядок!
Не порядок, но что есть, то есть.
За массивные кованные ворота прилегающего к дворцу Серебряных двора они выехали, когда на эту часть Большой Столицы опустился глубокий вечер. Когда паровоз оставил за собой Упырский Округ, Княжич скинул пальто — карета была окутана тепло-аурой — и завалился на диванчик, прикрыв глаза. Мысли вновь одолели его.
Через некоторое время пути кареты остановились у небольшого, но старого кладбища, за пару километров до следующего Района. Княжич попросил об этом Серебряного, и тот решил не отказывать несчастному Узнику в просьбе. И несмотря на то, что Варвара была против, отцу перечить не стала. Лучезар открыл дорожный мешок, достал оттуда припасённые в пакете конфеты, печенья, пирожки и кулич, накинул пальто и вышел на морозный воздух.
— Давай только быстро, — рыкнула ему Варвара. На мгновение Лучезару показалось, что это сказала Мата, уж больно голоса были похожие. Княжич глянул на неё снизу вверх — Краса сидела на мёртвой лошадке — мягко улыбнулся и направился к высоким, кованным воротам. На полпути остановился и обернулся.
— Побудь там, — сказал он увязавшейся за ним служанке.
— Позвольте с вами, — прошептала она. И видно было, даже в темноте, как боялась.
— Только до ворот, — немного подумав, сказал он. — Подождёшь там.
— Хорошо, — охотно отозвалась она. Потом шмыгнула носом, запахнув полы верхней одежды. Княжич мимолётно отметил, что одета она была в весеннее кожаное пальто, тёплые стёганные шаровары, на голове меховая шапка, расшитая бусинами и камнями. Странно, чей подарок? Вся одежда была дорогая, и в голове Лучезара мелькнула мысль: а не Елена ли задарила прислуге Лучика вещи? Потянув носом воздух, ощутил исходящий от неё аромат Прекрасной. Какая честь!
Отвернувшись, он последовал дальше. Дойдя до ворот, Княжич потянул одну из створок, открывая себе ход, и ступил на территорию старого погоста. Служанка было увязалась за ним, но он остановился и медленно к ней обернулся.
— Простите, — прошептала она, ёжась и останавливаясь за воротами.
Лучезар прошёл, лавируя, между усыпанных снегом могилок, утопая по колено в снегу. Остановился под высоким, наполовину сухим дубом, посмотрел в одну сторону, затем в другую. Немного подумал. Память у него была хорошая, но кажется вот этих трёх могил тут раньше не было. Обойдя их, он взял чуть левее, вышел на пустой участок, к невысокому холму. Он знал — это курган, здесь было захоронено пятьдесят шесть человек. Чуть обойдя его, вновь принялся бродить между могил, иногда на них даже наступая. Под снегом не каждый холмик было видно. Могилы обозначали кресты и гранитные плиты. Сделав ещё шагов двадцать, Лучезар остановился под высокой, накренившейся на бок сосной. Рядом проросли ещё три. И чуть дальше, обнесённой оградкой, стояли два высоких памятника и один большой крест. Открыв калитку, Княжич вошёл в огороженный прямоугольник и остановился напротив креста.
Некоторое время он стоял так, а потом смахнул снег с перекладин, провёл ладонью по табличке. Эта могила была отца. Присев на корточки, Княжич некоторое время отгребал снег, чтобы добраться до мёрзлой земли. Затем положил несколько конфет, печенье и кулич. После продвинулся дальше. На гранитной плите рука мастера выбила тонкой нитью лик мамы. Для Лучезара она всегда была красива. В свете Луны Леи слегка посеребрённые дорожки на плите, делали её ещё более прекрасной. И молодой. Сделав и на её могиле ямку, он вложил туда подношения. И только потом, с гулко бьющимся сердцем переместился дальше. К Милану. К любимому и единственному брату. К тому, кого он бросил и предал. Очистив от снега плиту, смахнув снежинки с выбитого на камне портрета, Лучезар положил на могилку остатки даров и присел в снег рядом, некоторое время
