А ты... ты простил её?!
-- Ворон, успокойся, наконец. Она не виновата передо мной ни в чём. Я люблю её. А ты, видно, никогда никого не любил. И не знал горечи потери, иначе не стремился бы отнять у меня последнее... Впрочем, теперь это прошлое, а надо думать о будущем. Как многие из вас помнят, уже в Кито запахло палёным. По некоторым признакам я понял, что может случиться переворот, и постарался доехать в Куско как можно быстрее, и всё-таки опоздал... Последствия вы знаете. Как бы сложились обстоятельства, если бы я не полез убивать Ловкого Змея, а вернулся бы сразу после болезни в столицу -- не могу сказать. Может быть, я и сумел бы разворошить змеиное гнездо заговорщиков. А может, лежал бы там среди трупов.... Но раз я жив и на свободе, то складывать оружия не буду.
-- Как вы низко пали в моих глазах, -- сказал Ворон. -- Морскую Волну всегда считали в Тумбесе воплощением красоты и добродетели. А ты женщина, жила обесчещенной! Жила изуродованной! Зачем ты жила?!
-- А я что, должна была с собой покончить?! -- ответила та. -- Инти подарил мне вторую жизнь, и я буду жить. И я не дам тебе больше себя унижать. Если ты не считаешь меня достойной -- то почему ты при этом уверен, что я должна варить на тебя обед, и стирать бельё, или делать всё остальное? Почему ты считаешь, что у меня к тебе есть какой-то долг?
-- Твой долг был сама знаешь в чём... лучше не будем об этом говорить.
-- То есть, раз я не покончила с собой и дочерью того, я должна жить, как бы извиняясь перед тобой за то, что живу? Ведь ты этого хочешь, да? Да кто ты такой, чтобы требовать от меня этого? Почему ты считаешь себя моральным судьёй надо всеми нами?
-- Да потому, что должен же людей кто-то судить! А я нахожу свой суд логичным!
-- Жесток твой суд, а не логичен! -- сказала Утеша.
-- А логика -- жестокая вещь, -- ответил Ворон. -- Когда поживёшь с моё, поймёшь.
-- А мы с Инти поболее твоего прожили, -- ответил больной, -- но всё равно не понимаем.
-- Ты-то сам кто такой? А то Инти с тобой возится, прямо как с государем.
-- А я и есть государь, -- сказал больной тихо. Чтобы было удобнее говорить, он сел на постели. -- Да, я и в самом деле Первый Инка, -- хотя в полумраке комнаты было трудно увидеть его лицо, по каким-то едва уловимым движениям было видно, что ему не легко далось это признание. -- Хотя с меня силой сорвали льяуту и нагим протащили по городу, с точки зрения закона это не считается лишением сана, так как это сделали враги.
-- Мда, история, -- сказал Кальмар, -- можно было догадаться, что ты шишка, но такая шишка...
А Ворон добавил:
-- Значит, мы тебя потом и здорового должны будем обслуживать по дворцовому этикету? И опять на паланкине таскать? Ну, мы люди неучёные в придворных науках, не сообразим.
Асеро не мог понять, издевается над ним Ворон или всерьёз, потому ответил:
-- Ребята, ну какой здесь дворцовый этикет, не место и не время. Тем более что и во дворце уже давно на паланкине никто не разъезжает. Я потому и не хотел своё имя открывать, понимал, как вас всё это смутит. Будет лучше всего, если вы будете обращаться со мной просто как с братом. Когда мне станет чуть полегче, я тоже смогу выполнять посильную для меня работу. Так что обузой вам я не буду.
-- А по поводу сделанных тобой ошибок что скажешь? -- спросил Кальмар. -- Ведь ты как государь в первую очередь несёшь ответственность за то, что случилось в стране. И должен быть за это наказан.
-- Ошибки у меня были, не спорю. Разбирать их надо, чтобы был урок следующим поколениям. Но сейчас у меня нет сил на это. Что до наказания... Разве я мало наказан? Меня избили, нагим протащили по городу, потом бросили в тюрьму и пытали. У меня на глазах мать живьём сожгли. Где мои жена и дочери, я не знаю. Я растоптан и опозорен. Имейте ко мне жалость как к человеку, попавшему в беду! В конце концов, я такой же человек, как и вы.
Было видно, что тот едва сдерживает слёзы. Инти сказал:
-- Асеро, ты знаешь, что все мы, так или иначе, наделали ошибок. Но я давно уже понял: есть ситуации, в которых попрекать человека его ошибками просто бесчеловечно. А Ворон этого не хочет понимать.
-- Государь мой, не стоит об этом, -- сказал Коралл, -- ты пал жертвой подлых интриг и измены, и на нас лежит вина, что мы тебя не уберегли.
-- Ну какой я теперь государь...
-- Как же мне называть тебя? По имени мне как-то неловко...
-- Ну, разве у меня такое уж плохое имя? В юности же называли все, и ничего. Тебе просто странно видеть во мне просто человека.
-- Неужели ты, Первый Инка, власть добровольно Инти передаёшь? -- спросил Морской Ёж. -- И будешь вместе с нами варить еду, ухаживать за лошадьми и всё такое?
-- Пока я болен и не знаю обстановки, я всё равно не могу командовать. Загадывать на будущее сейчас смысла нет. Но, будучи командиром на войне с каньяри, я не считал зазорным выполнять бытовые обязанности. Хотя время на это у меня не всегда было, конечно.
-- Может, у кого-то есть какие-то вопросы? -- спросил Инти.
-- У меня есть, -- неожиданно сказал Уайн. -- Я так понимаю, что Морская Волна много лет провела в рабстве, да не у простого рабовладельца, а у открытого врага нашей страны, который делал нам гадости. Неужели при этом никогда не возникало мысли попросту убить его?
Инти быстро сказал:
-- Любимая, можешь на этот вопрос не отвечать. Уайн, видимо, ты всё-таки не понимаешь, что такое рабство у Ловкого Змея.
-- Нет, я отвечу, -- сказала Морская Волна. -- Конечно, такие мысли у меня возникали. Конечно, если бы я его убила и обрекла бы себя на казнь, я бы этим обрекла Утешу на сиротство, но, может, она бы и выжила без меня, а здесь на моей родине он мог убить
