нас дома, и тогда я закрывалась в своей комнате на втором этаже.
«Такие мероприятия не для маленьких девочек, дорогая», – сказала тогда мама и улыбнулась мне одной из самых холодных улыбок. Но ведь я тоже могла бы надеть платье, пройтись по тогда еще полупустой гостиной, улыбнуться гостям, как учил папа, или тихо посидеть с миссис Говард и официантами на просторной кухне. Но мама предпочитала делать вид, что дочери у четы Хейли нет или она настолько мала, что пускать ее на корпоративные встречи – дурной тон. Сейчас, хмуря тонкие светлые брови, я думаю, что у матери просто нет на меня времени.
Маме не хочется учить меня быть женщиной, потому что едва ли у меня получится. Девочки из «Тринити», те, что постарше, выглядят ничуть не хуже даже в дурацкой школьной форме, а я рядом с ними похожа на гадкого утенка – несуразная, прыщавая, лишенная природного шарма.
Я тяжело вздыхаю. Надеюсь, мама не станет об этом говорить.
Пусть просто бросит беглый взгляд на табель, подожмет губы, как она умеет, вежливо улыбнется и попросит меня подняться к себе. У нее же наверняка куча дел: зайти к косметологу, встретиться с кем-то из подруг по клубу живописи на Манхэттене, решить пару вопросов с цветочными магазинами, которые купил ей в прошлом году папа.
Сколько бы родители ни думали, будто я еще мала и наивна, я все-таки не дура и замечаю очевидные вещи. Мне вовсе не наплевать, что происходит в жизни мамы и папы.
Это им нет до меня никакого дела. Работа, работа, работа – и ничего больше. Бабушка с дедушкой, которые приезжают только на Рождество и День Благодарения, и то проводят со мной больше времени. Не говоря уже о миссис Говард. Когда в прошлом году я впервые столкнулась с месячными, бежать за прокладками пришлось именно к горничной. Она же объясняла мне, как себя вести и что делать, еще и книжку глупую всучила. Как будто обо всем нельзя прочесть в интернете.
Но мне до жути хотелось бы обсуждать такие вопросы с мамой. Иметь возможность прийти к ней вечером и сказать, что я теперь девушка и… Что и? Настроение окончательно портится. Мама просто взглянула бы на меня свысока и сказала бы, что приличные девочки не поднимают такие вопросы на людях. И неважно, что мы могли бы сидеть на кухне собственного дома, где не было бы никого, кроме нас двоих.
– Сильвия.
Голос матери заставляет едва заметно вздрогнуть и поднять голову.
Она вышла из ванной комнаты для гостей – в длинном шелковом халате, с забранными наверх волосами, но все с тем же идеальным макияжем. Наверное, если бы Мэрилин Монро была брюнеткой, выглядела бы точно так же. Удивительно, как мама не додумалась пойти в кино или модельный бизнес. Высокая, худая, с острыми, нестандартными чертами лица, которые удивительно гармонично сочетаются с ее образом. Имя Лауры Хейли точно было бы у всех на устах, как имя той же Кейт Мосс.
Я вновь ерзаю на диване. Меню паузы мигает на широком экране телевизора, когда-то яркая картинка стала черно-белой.
– Нет, нет, нет, – вскидывает руки мама, когда я встаю, чтобы достать из рюкзака табель. – Оценки можешь оставить миссис Говард. Она внесет их в журнал, чтобы твой отец мог полюбоваться на них, когда изволит приехать домой. Но мы-то с тобой знаем, что ничего особенного в этих оценках нет.
Она улыбается – не холодно и вежливо, как обычно, а спокойно и деловито, будто собирается обсудить цветочный магазин не с кем-то из нанятых помощников, а со мной, – и садится на диван. Только сейчас я замечаю бокал на тонкой ножке у мамы в левой руке. Внутри плещется темно-бордовое вино, источая едва ощутимый, но противный кисловато-сладкий аромат.
– Но…
– Тише, Сильвия. Мы с тобой редко говорим как женщина с женщиной, но тебе уже тринадцать лет, и самое время узнать, как устроен этот мир.
Сердце пропускает удар. Неужели мама наконец восприняла меня всерьез?
– Не знаю, заметила ли ты, но мы с отцом все меньше времени проводим вместе. Как только я улажу все дела в Нью-Йорке, то вернусь к родителям, в Палермо. Естественно, ты останешься с ним, этот вопрос мы уже утрясли.
Пусть сердце и пропустило удар пару мгновений назад, сейчас оно грозится и вовсе остановиться. Воздуха не хватает, а грудь будто стянуло стальными обручами. Мама говорит о своем отъезде с такой легкостью, словно ничего необычного в этом нет. Я до боли прикусываю нижнюю губу, чтобы не распустить нюни раньше времени.
Может, они и не разводятся вовсе. Может, мама просто хочет съездить на родину на пару месяцев. Ездит же папа на конференции в другие штаты? Но что-то подсказывает, что у матери совсем другие планы.
– А без меня рассказать тебе кое о чем будет некому. Не миссис же Говард с тобой об этом говорить, прости господи, – легко смеется она и отпивает немного вина из бокала. – Мы с тобой обе знаем, что у девочек есть всего два способа добиться желаемого в этой жизни: красота и ум. Я видела твои табели, дорогая, и на второе я бы в твоем случае не рассчитывала. Но красота – это совсем другой вопрос, Сильвия. Посмотри на меня и скажи, что ты видишь?
Удивительно красивую, изящную, но жестокую и безразличную женщину. Расчетливую и эгоистичную, сосредоточенную на себе и своих желаниях, которой нет никакого дела до дочери. Но вслух я не произношу ни слова. Хмурюсь и постукиваю пальцами по пластиковому корпусу геймпада в попытках успокоиться, стискиваю его в руках и едва не отбрасываю на пол в один момент.
Нужно держаться.
– Тебя, мам, – выдавливаю из себя спустя пару минут.
– Вот о чем я и говорила, – качает головой мать. – Ты видишь успешную женщину, которая всего добилась благодаря умению себя подать. Думаешь, твой отец взглянул бы в мою сторону, не выделяйся я на фоне десятков таких же глупышек, желающих добиться его внимания? Его семья руководит колледжем «Хейлис» десятки лет, и только дура не рассчитывала наложить руки на этот лакомый кусочек. Но для того, чтобы добиться всего самой, нужно долго и упорно работать, вкалывать как рабыня на галерах, а оказаться в нужное время в нужном месте, правильно себя презентовать и следить за собой – совсем другое дело. Без обид, дорогая, но если ты не научишься себя подавать, то будущее тебя ждет безрадостное.
Зачем она это говорит? В груди ворочается
