поднимается, будто морская волна, чтобы меня выпустить.
Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.
— Что с тобой происходит, Пух? — спрашиваю, глядя в зеркало.
Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.
— Извините, — шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.
Молча.
Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.
Он… почувствовал?
То, что происходило со мной в зале? Почувствовал?
— Пойдем, Катя.
Адам не спрашивает и не приказывает.
Просто говорит спокойным, размеренным тоном, и я, забыв о его спутнице и об Игнате, доверчиво вкладываю пальцы в теплую ладонь, а затем задорно сбегаю по лестницам сочинского «Зимнего театра», покрытым красными коврами.
На Приморской набережной многолюдно, но мне это не мешает.
Я просто шагаю рядом...
— Куда мы идем? — преодолев большое расстояние, останавливаюсь. Взбудораженные своеволием гормоны сходят на нет, появляются жгучие сомнения.
Адам поворачивается и пристально смотрит в глаза.
— Просто... идем.
— Мм… Мы ведь даже не знакомы.
— Адам, — представляется и крепко сжимает мою руку. — Варшавский.
— Но… этого мало для знакомства, — вяло возражаю.
— Спрашивай, — отвечает с полной серьезностью.
Я вдруг смущаюсь.
— Кто эта девушка?..
— Моя хорошая знакомая.
Киваю. Этого пока достаточно.
— Почему… почему сейчас? Несколько дней назад вы… ты просто ушел, — обвиняю.
— Не хотел усложнять тебе жизнь, Катя.
— А сейчас?.. Хочешь?
— А сейчас придется. Понравилась. Сильно понравилась.
Я… еле заметно улыбаюсь, а губы Адама остаются неподвижными. Делаю вывод: его чувства ему не нравятся. Но он ведь здесь?
— Еще вопросы? — приподнимает густые светлые брови и придвигается.
— Твой любимый фильм? — спрашиваю и ежусь то ли от холода, то ли от собственной смелости.
— «Земляничная поляна» Бергмана, — отвечает он ни на секунду не задумываясь и сокращает расстояние между нами. — Это все?..
— Не знаю, — боюсь на него посмотреть и вздрагиваю, испугавшись собаки, пробегающей рядом.
— Если ты боишься собак, с этим можно работать. Нужен хороший психолог.
— Я не боюсь.
— У моего младшего брата такая фобия, но сейчас уже полегче... Эм... Катя, ты очень красивая, — совершенно неожиданно меняет тему.
— Не совсем, — отвечаю честно.
Без кривляний, как перед Игнатом.
Адам протягивает руку и одним движением снимает заколку с волос, а затем проезжается кончиками пальцев вдоль позвоночника. Преднамеренно — об этом говорит то, что руку он не убирает.
— Красивая Катя, — еще раз подтверждает. — Но не картонной красотой, как у многих там, — небрежно кивает в сторону театра. — У тебя кинематографическая внешность. Каждый взмах ресниц, каждое касание ветром твоих мягких волос, каждый тяжелый вздох, который ты стараешься подавить от очаровательного смущения — все это хочется разглядывать.
Сердце так волнуется, что вот-вот выпорхнет из груди, но я окончательно смелею и поднимаю на Адама Варшавского глаза, а он склоняется и, придерживая мой подбородок, с мужским напором целует. Мир с сотнями людей вокруг уплывает, остается только шум моря.
«Просто я никогда и никого не любила», — понимаю в эту самую секунду.
Ровно до сегодняшнего дня…
До этого самого поцелуя.
Глава 12. Катерина
Настоящее время
Почти за сутки я успеваю пережить сразу несколько состояний: от злости и ненависти до полного, неизбежного принятия. У меня ведь был шанс сразу согласиться? Я решила поиграть с Варшавским, но не учла одного: он не любит, когда его водят за нос.
Что-что, а расставлять личные границы и приоритеты, Адам умеет.
Вот и сейчас щелкнул меня по носу и хочет экзекуции. Надеюсь, это хотя бы не будет похоже на публичную порку?
И оказываюсь полностью права…
В очередной раз оставив Лию на попечение Инги Матвеевны, одеваюсь в черное: вязанную из тонкой пряжи водолазку и расклешенные от колена брюки. Подчеркиваю талию кожаным ремнем — самой дорогой деталью в моем образе, и долго выбираю лодочки на низком каблуке к коричневой сумке.
Макияж и прическу не делаю — на кастинг не принято.
В павильоне «Останкино» слишком много людей, чтобы рассчитывать на быстрые пробы. Я наравне со всеми вдумчиво заполняю анкету и позволяю себя сфотографировать. Страшно нервничаю. На противные шепотки за спиной никак не реагирую, а вот с коллегами, с которыми знакома лично, здороваюсь.
— Катерина Антоновна, — подзывает к себе Глафира — верная ассистентка Варшавского. Ей около пятидесяти, и во времена нашего брака у нас были прекрасные отношения.
Направляюсь к высокой, тучной женщине.
— Привет, Катя, — она поправляет толстую роговую оправу.
— Привет, Глаш, — я улыбаюсь. Рядом с ней меня не покидает ощущение, что я дома. Такая она теплая и уютная. Бывает резкой, но всегда справедливая.
И Варшавского на место поставить может, хоть и любит его как сына.
— Выглядишь — отпад. И кстати, Адам распорядился отсмотреть тебя без очереди, — заговорщицки подмигивает. — Он, вообще, до последнего не хотел устраивать этот кастинг. Сопродюсеры настояли. Съемки скоро начнутся, а у нас главная роль не закрыта…
— Я все понимаю.
Правда, понимаю.
Сама виновата.
— Пойдем, я отведу тебя к гримерам, Катя. Сам он, конечно, не появится. Сказал, что онлайн подключится.
Я упрямо остаюсь стоять на месте.
— Я бы хотела пройти пробы согласно очереди, — оглядываюсь на актрис.
Здесь около двадцати человек. По списку я тринадцатая.
— Брось. Они так и так будут болтать про тебя, — машет рукой Глафира.
— И пусть, — беспечно соглашаюсь. — Хочу вникнуть в этот текст, — сжимаю выданную бумагу. — Давно не работала… По-настоящему.
— Понимаю. Тогда я позову. Готовься, Катя.
— Спасибо, — возвращаюсь ко всем.
Час за часом читаю строки, пропуская их через себя. Меняю интонации, как чувствую, пытаюсь избавиться от фальши. Подхватив сумку, иду в туалет, и пару раз прогоняю эмоциональный монолог у зеркала, а потом меня уже вызывают для подготовки.
Здесь тоже все наши знакомые.
Мои волосы укладывают в низкий пучок и закрепляют шпильками с белыми цветами, а на лицо наносят плотный слой грима.
Перед камерой я оказываюсь уже готовая ко всему.
— Шувалова-Бельская Екатерина Антоновна. Двадцать шесть лет. Москва. Начали!
Чувствую, как дрожит мой подбородок перед тем, как я его поднимаю. Резко и с силой. Втягиваю
