крайне несправедливо: расставаться. Нити наших судеб сначала сплели, а потом одну безжалостно вырвали наживую.
И почему до брака я никогда не чувствовала себя одинокой, а после… будто разучилась сама дышать?
— Поговорим? — давит бывший муж.
Я лишь пожимаю плечами.
Как профессионал снимаю с него маску хорошего, талантливого режиссера. Остается только мужчина. Мой бывший мужчина, с которым у нас непростые отношения, в том числе судебные, поэтому внутренне подбираю остатки своего достоинства.
— Я хочу видеть свою дочь, Катерина, — произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.
На безымянном пальце левой руки красуется гладкое обручальное кольцо. Не то что раньше. Новое…
— Не думаю, что это хорошая идея, — отвечаю без раздумий и гордо. — Вам не сто́ит начинать общение.
Мы обмениваемся колючими взглядами.
— Жаль, что ты не хочешь по-хорошему. Я — отец Лии. И навсегда останусь тем, кто услышал ее первый крик и перерезал пуповину.
— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей, — завершаю бессмысленный разговор поднимаясь. — Мою дочь ты не увидишь. Все. Точка!..
— Сядь, — Адам резко подается вперед.
— Не вздумай мне указывать, — выставляю перед собой руку, но возвращаюсь на место.
Дышу через раз.
— Катя… — качает он головой и отворачивается. Долго смотрит в окно и снова на меня. — Ты хоть понимаешь, какой вред причиняешь Лие? Я знаю, что это такое не из книг и не из фильмов: как расти без отца. Каково это — каждый раз видеть одноклассника с папой и отводить глаза, делать вид, что все в порядке. Катя, Катерина, зачем ты так поступаешь?..
— У Лии нет отца, — стою́ на своем до последнего. — Ни по документам… никак.
Мы впервые касаемся этой скользкой темы, за которой сокрыто мое огромное чувство вины. Единственное, в чем я чувствую себя виноватой.
Варшавский будто бы считывает эту эмоцию и смотрит на меня разочарованно.
— То, что твой отец, воспользовавшись моей свежей судимостью после аварии и ложными доносами от своих прихлебателей, каким-то образом воздействовал на суд и ограничил меня в правах, еще ничего не значит. Твои юристы должны были сказать тебе: права родителя можно восстановить. Это трудно и муторно. И я работаю над этим, но вы со своей стороны все не угомонитесь.
Я… господи, как мне стыдно.
После скорого развода Адам постоянно надоедал просьбами встретиться с Лией, а мне было так невыносимо его видеть. До состояния оцепенения и до нежелания жить. Я попросила отца помочь, он помог: как посчитал нужным.
О морали этого поступка я не задумывалась.
В измене тоже нет морали.
Мы оба аморальны. Оба ошибались. И что теперь?
— Я хочу видеть свою дочь, — еще раз просит Адам.
— Нет.
Мотаю головой и хватаю сумку. Хочется поскорее выйти на свежий воздух.
Зачем я подписала этот контракт?
Это будет сущий ад.
— Ты хоть раз думала, что я тоже могу играть не по правилам? К примеру, пожаловаться в опеку, устроить тебе проверки.
— Ты так не поступишь.
— Правильно. Потому что я порядочный человек.
— Обсуди это со своей женой за ужином, — вскакиваю с места. — А лучше вспомни, как ты встречался с ней, пока я кормила грудью мою дочь и не спала ночами. Порядочный человек.
Варшавский поднимается и давит на меня таким мрачным взглядом, что я даже пугаюсь. Его широкие, густые брови сведены, челюсти плотно сжаты, плечи напряжены.
— На этом все, — поднимаю руку. — Я сыта по горло!..
— Мы не договорились, — останавливает.
— Мы не договоримся, Адам.
— Катя!..
— Пока.
Ноги не слушаются, но я разворачиваюсь и бегу, сметая все на своем пути. Забываю о лифте, едва не поскальзываюсь на гладкой плитке в фойе и выскакиваю на улицу. Пока еду с Андреем в Шувалово, пытаюсь восстановить внутреннее равновесие, а в саду встречаюсь с Анютой. Она возвращается с очередной пробежки.
— О, привет. Поздравляю, сестра!.. — изумленно говорит и осматривает меня с ног до головы. — Ты какая-то возбужденная. Рада, что все получилось?
— Вы что… уже все в курсе?
— Жора рассказал Генри, Генри — мне. Я никому не растрепала, не переживай.
— Спасибо. Отца надо… как-то подготовить.
— Катя, — голос Ани вдруг становится серьезным. Она хватает меня за руку и крепко держит. — Я правильно понимаю, что… ты решила ему отомстить?
— Я… Почему?.. — вспыхиваю.
— Это ведь идеально. Варшавский все деньги в этот фильм вложил. Ты можешь угробить его кинокомпанию, отказавшись ближе к концу съемочного процесса. Он сгниет со своими долгами. С изменщиками только так и поступают, Пух. Ты ведь это и задумала? Скажи!..
— Не знаю… — высвобождаю ладонь и растерянно озираюсь. — Мне нужно найти Лию. Прости.
Глава 14. Адам
Шесть лет назад
Москва
Режиссер — это человек, которому больше всех надо.
Пока Миша Александров общается по телефону деловым тоном, я недовольно на него посматриваю и мысленно в тысячный раз прогоняю сюжет таким, каким его вижу только я.
Самое сложное в работе, которую я безусловно люблю: вырвать эти яркие кадры из своей головы и аккуратно донести до каждого звена в съемочной группе, не упустив ни одной детали.
В этом плане помогает только опыт и время. Наконец-то рядом появляются люди, которые с полуслова способны понять, что я от них хочу.
— Адам Лазаревич…
— Просто Адам, Глафира, — раздражаюсь. Раз пять уже просил.
Худшее из бед — лишний официоз. Все и сразу становится картонным и безвкусным.
— Ну простите, — вздыхает она, переминаясь с ноги на ногу. — Свет уже устанавливают, массовка тоже готовится, а что будем делать с актрисой? Вы сказали, что вопрос закрыли, но никто не пришел.
Александров кладет телефон на стол, оборачивается, чтобы посмотреть на мою новую ассистентку, и… улыбается.
— Скоро будет актриса, — посматриваю на часы и пятерней приглаживаю волосы. — Дай мне полчаса. Мы с Мишей договорим.
— Хорошо, — Глафира недовольно щурится, но быстро уходит.
— Ты любишь постарше и покрупнее? —иронично замечает Александров.
— А что тебе не нравится? — не понимаю.
Открыв ноутбук, ищу папку со сметами.
— Это ведь твоя новая ассистентка?
— Допустим.
— У нас… в смысле в Москве,
