них всеми признано, что Бога нет на свете, полная победа людского разума.
Тут Тимофей, Никодимов батя, осерчал, ох как осерчал! Как треснет Жбану по лбу половником – тот дух-то весь и испустил. Стали мы его трясти – не шевелится. И глаза перестали светиться. Жутко нам стало.
– Что ж ты наделал? Каяться, – говорю, – тебе придется, Тимофей.
– Дык ведь он же нехристь железная, – отвечает, хотя сам, видно, не на шутку испугался.
– Может, и нехристь, а человек был хороший.
Решили мы горемыку схоронить. Никодим гроб сколотил, мы Жбана туда еле-еле вчетвером положили. Собралась вся деревня проститься. Крестили лбы, плакали. Прохор Тимофея ругал. И Тимофей сам себя ругал. Дети к мамкам прижимались. А Жбана только добрым словом поминали. Такая вот судьба – родился в будущем, а помер в прошлом, да и как-то по-глупому. Я вспомнил, как он на звезды смотрел, как детишек катал… И не заметил, когда щеки успели намокнуть.
Как простились все, то мы его сразу повезли в лес хоронить. Гроб заколотили, на телегу взгромоздили да и не спеша двинулись по дороге. Ивашка правил лошадью, Прохор сзади сидел, возле гроба, а мы с Никодимом плелись вслед за телегой.
Как в день, когда Жбан появился, было тепло и солнечно, так в этот небо затянули тучи. Начал накрапывать мелкий дождик. Где-то каркала ворона. Неисповедимы пути Господни – послал нам Жбана, а с ним радости и небывалых чудес, да вот теперь назад забирает, хоть тот в Бога и не верил.
Довезли до крестов, взяли лопаты и начали нашему Жбану копать могилку. Когда закончили, уже сгущались сумерки, а из-за туч казалось еще темнее, чем было. Подняли мы гроб, понесли. А как начали опускать, так я выронил – тяжелый он, зараза, был, прости Господи! Громыхнуло будь здоров! Мужики на меня покосились нехорошими взглядами.
Вдруг там внизу, в могиле – стучится! И колокол знакомый из гроба: «Вы чего ж это, православные, учудили!»
Воскрес, вот те крест, барин! Ох мы и перетрухнули – кровь у меня в жилах застыла, Никодим побледнел, на смерть стал похож, а Прохор, тот вообще наземь повалился – думали, теперь и его хоронить придется, да поторопились. Ивашка ему по щекам похлопал – оклемался.
Слабость у Жбана оказалась – засыпает он, если по шишке стукнуть, да так спать и будет, пока не стукнуть снова, а слово на их наречии это и означает. Прав был, видно, Прохор насчет заклятья.
Обрадовался Жбан, сказал, что, если б лбом не ударился, когда гроб уронили, так бы лежать там и остался. А вот ежели бы мы его живьем закопали, то, говорит, наверное, выбрался.
То-то бы мы удивились, кабы он, откопавшись, в деревню пришел!
А через неделю Жбан нас покинул. Погоревали мы, что умер, порадовались, что воскрес, а как-то вечером в деревне появились два мужика в диковинных белых одеждах. Безбородые, хоть и не юнцы.
Жбан навстречу им побежал:
– Господин Гоша! Господин Рома!
– Здравствуй, А сто четырнадцать! – ответил тот, что постарше.
А тот, что моложе, вытащил маленькую коробочку – во все стороны крутится – да в коробочку ту смотрит. По-нашему они, в отличие от Жбана, не говорили. Так, отдельные слова похожие. Хотя, конечно, они больше звуками говорили: «Да-а-а!», «О-о-о!», «Вау!»
Тот, что с коробочкой, начал нам показывать, чтобы покучнее встали. Жбан сказал, что все хорошо. Чудной мужик подошел к нам, вытянул руку и показал смотреть на коробочку. И вдруг мы в коробочке той появились, как в отражении, только маленькие – и я с Фроськой и Сенькой, и Никодим с Тимофеем, и Прохор с Ивашкой, и все, кто там был, и сам чудной мужик, и, конечно же, Жбан. Мужик в коробочку ткнул пальцем, а затем что-то радостно провозгласил.
Жбан растолковал нам, что это – люди из будущего времени, что они прибыли за ним и захватили ту хитроумную штуковину, без которой назад не вернуться.
– Пришло время прощаться, – прозвенел Жбан.
Сенька прижался к его ноге, а сам наверх смотрит:
– Жбан, а покатай еще разок, пожалуйста.
Я частенько вспоминаю тот вечер – и как Жбан посадил Сеньку на плечи, как они бежали вместе, обгоняя ветер, как светила полная луна и так любимые Жбаном звезды. Вспоминаю, как мы прощались – слез было едва ли не больше, чем на тех самых похоронах. Вспоминаю то, как диковинные люди из будущего, оставив нам маленький подарок, вместе со Жбаном исчезли в свете ударившей молнии, и то, как Жбан, исчезая, махал нам всем на прощание своей огромной железной ручищей.
Так-то вот.
Мы потом хотели из дерева такого Андрона выстругать, даже буквы написали и по лбу колотили, но тот все равно не ожил – видимо, нужно было из железа ковать…
Эх, барин, да где же я брешу-то?! Где ж брешу, когда все подтвердят, да и на место сходить можно – яма до сих пор красуется. И доска для шашек осталась.
К слову, и подарок тот от людей из будущего мы сберегли. Ты только не обессудь – то, что внутри было, мы съели, на цвет – не поверишь, как что, а на вкус – слаще меда. А бумажка вот осталась – не как страницы в Библии – смотри, барин, диковинная – буквы тоже и девочка в платочке нарисована, как живая!
Антон Седнин
Тараканы
2026-й год
Чем человек отличается от робота?
Этот вопрос Саша Болонкин впервые задал себе после очередной смерти своего тамагочи в 1997 году.
Тамагочи выглядел как пластмассовое яйцо. Яйцо висело на «нереально крутой» шариковой цепочке, а внутри сидел зверек и постоянно требовал покушать. Кормить тамагочи Саша так и не научился. Зато они вместе частенько играли с битой. Тамагочи отбивал мяч, попискивал – а потом Саша шел на кухню тыкать ножом в утопленную кнопку reset на обратной стороне яйца. Мама купила сыну лучшую игрушку в Киеве, но так и не научила ею пользоваться. Саша просто не понимал, почему тамагочи дохнет. Разве питомец не должен сам себя кормить? Саша, например, кормил самого себя: каждый день варил макароны с сосиской. На завтрак и на ужин.
– Мистер Болонкин, с вами все хорошо?
Старый советский значок на пиджаке Саши прикрывал не менее старое пятно от кетчупа. Еще одно пятно Саша поставил только что, пытаясь отпить из переполненной эрлгреевским красителем кружки. Он нервничал.
Это было его первое собеседование за тридцать пять лет.
– Да, продолжайте, Тамара.
– Что ж, в 2011 году вы опубликовали в журнале «Медицинская инженерия» статью о
