глаза, улыбка, от которой всегда становилось спокойно.
Мама?
Она вдруг поняла, что не помнит лица матери. Но это была не мать — это было что-то большее, древнее, что смотрело на неё из-за грани бытия глазами, наполненными мудростью тысячелетий.
«Дитя моё, — прозвучал голос, похожий на шелест солнечного ветра. — Ты познала тишину пещеры Ама-но-Ивато, где я некогда скрывалась от мира. Но тьма — не конец света, а лишь другая его грань. Твоя пещера отчаяния — не укрытие и не могила, испытание — не меч, чтобы сразить тебя. Это горн, в котором закаляется клинок. Боги посылают испытания по силам — а сила уже в тебе, дитя. Выйди и стань сиянием для других! Иди. Мир ждёт твоего возвращения».
Свет растаял, тепло ушло, и Махиро снова осталась одна — в маленькой комнатке, на жёсткой, мокрой от слёз циновке.
Но что-то изменилось.
Она больше не чувствовала себя жертвой, которую тащат на заклание. Она была клинком в горне — и каждый удар судьбы делал её прочнее.
Сила уже в тебе…
Ну конечно! Артём!
Его лицо всплыло в памяти. Всегда улыбающееся, с этой его странной, нечеловеческой уверенностью во взгляде.
Она почти улыбнулась сквозь непросохшие слёзы. Гайдзин. Варвар. Человек, который не понимал и не принимал её «самурайской придури», который выбивал из неё фатализм грубыми, жёсткими фразами.
Тот, кто не жалел её, но делал сильнее. Настолько, что даже антимагические наручники, рассчитанные на сильнейших магов, не могли сдержать ей сейчас!
«Вытри слёзы, дочь самурая, — прозвучал насмешливый голос в голове. — Встань и докажи, что достойна имени предков!»
Она всхлипнула — последний раз — и вытерла щёки.
Он был прав. Они все были правы — и предки, и богиня, и он. Сила уже в ней! И пусть всё, что ей остаётся — это умереть достойно, так, чтобы её смерть что-то значила.
Князь Разумовский говорил — прошлой ночью, в Коломне — что она уже стала для Японии символом. Знаменем сопротивления.
Что ж.
Мёртвая она будет смотреться на знамени даже лучше, чем живая. Мёртвая не сможет оступиться, предать, разочаровать. Останется идеальной навсегда — вечным образом чистоты. Национальной героиней, японской принцессой.
И пусть она никогда не увидит новую Японию — но это то, за что и умереть не жалко!
Тепло разлилось по телу, мышцы расслабились. Выдохнув, Махиро потянулась к бумаге — танзаку. Пора написать дзисэй, предсмертное стихотворение. Последние слова, которые она оставит миру.
Так пусть это будут слова, достойные стать гимном!
Кисть привычно легла в руку, и тушь, направляемая не только рукой, но и магией, легла на бумагу чёткими линиями иероглифов.
ㅤ
ㅤㅤ Пусть тучи сгустились,
ㅤㅤ Закрыв небеса.
ㅤㅤ Но это лишь миг.
ㅤㅤ Мой дух станет светом,
ㅤㅤ Изгоняющим тьму.
ㅤ
Она отложила кисть и посмотрела на иероглифы, ещё влажные и блестящие в свете ламп.
Хорошо. Достойно. Это можно оставить.
Дверь открылась, словно кто-то только и ждал, когда она закончит.
— Пора.
Она встала, взяла листок с дзисэй и с поклоном протянула его токко.
— У меня не осталось родных, кому можно это передать. Передайте это… Светлейшему князю Артёму Чернову.
Это решение пришло внезапно, и она вдруг испугалась, что ей откажут. Но нет. Токко принял бумагу двумя руками, с глубоким, уважительным поклоном.
— Непременно, юси-сама. Чернов-доно получит дзисэй.
Губ непроизвольно коснулась улыбка. Даже конвоиры обращаются к ней с почтением, как к героине из легенд прошлого, признавая её заслуги.
ㅤ
Они прошли в главное здание храма, хайдэн.
И первое, что бросилось в глаза — не телекамеры и не осветительные приборы. И даже не император в парадных одеждах, занимающий своей огромной тушей половину прохода в хондэн, храмовое святилище.
В глаза бросился ивакура — огромный серый валун в центре зала, проходящий прямо сквозь дощатый пол, не касаясь досок. Очень необычно и… отдаёт древностью. Ведь в древности, ещё до того, как люди начали строить храмы, ками спускались на такие вот скалы.
Наверное, это естественная вершина холма…
И только когда глаза привыкли к яркому свету софитов, Махиро заметила странность. Ивакура — естественный, необработанный камень. А здесь следы обработки прямо-таки бросались в глаза. Плоская, будто срезанная ножом вершина, канавки, образующие сложную вязь. Интересно, зачем они?
Внезапное осознание обожгло могильным холодом. Это же кровостоки. Она уже видела такой узор. Он ацтекский! Это не ивакура, это ацтекский алтарь для человеческих жертвоприношений, только замаскированный под священные японские камни! Ивакура — природный камень, которого не касалась рука человека. Вырезать в нём кровостоки — не только кощунство, это убило саму суть камня!
Какое же это…
Мозг запнулся, пытаясь найти точное описание испытываемому девушкой чувству чудовищной неправильности.
Извращение, вот!
И тут до неё дошло. Её не просто казнят, её… принесут в жертву! Вот почему имигура… священное уединение, склад для временного хранения жертв!
Махиро передёрнуло от отвращения.
Она перехватила довольный взгляд Мусасимару с другого конца зала. Он смотрел на неё, как на ценный приз.
Как его земля ещё носит?
И тут же в голову пришёл ответ, ясный и простой, как удар молнии.
У богов нет других рук, кроме человеческих.
«Сила уже в тебе, дитя…»
Что-то щёлкнуло в голове — как тумблер, как переключатель, как последний кусочек мозаики, вставший на место.
Тэнно Кэтто, суд богов — единственный законный способ бросить вызов императору, древний ритуал, о котором почти забыли, но который никто не отменял. Вот для чего ей понадобится сила! Она — Таканахана, последняя из рода столь же древнего, как и род императора. Если кто и имеет право вызвать императора на суд богов, то только она!
Повод? Он перед ней. Оскорбление самой Аматэрасу — какой ещё повод нужен? Да одного этого алтаря — уже достаточно!
В этом и заключается та́йги, высший долг. И если этого до сих пор не сделал никто из приближённых императора — сделает она.
«Сила уже в тебе».
Камеры. Прожектора. Люди в нарядных одеждах — придворные, генералы, журналисты. Видимо, казнь пройдёт в прямом эфире — Мусасимару же обожает зрелища. Вот и отлично! Не отвертится!
Взгляд императора скользнул по её запястьям.
— Снимите наручники, — бросил он небрежно. — Неужели вы думаете, что мне пристало бояться безоружной девушки?
Токко переглянулись, не смея возразить, но и не решаясь исполнить приказ.
— Я даю слово, — сказала Махиро, глядя Мусасимару в глаза. — Я не сделаю ни единого шага, чтобы сбежать от своей судьбы.
—
