могло бы закончиться иначе.
Тишина в ответ. Ни шороха, ни дыхания. Только огонь, едва теплившийся в камине.
Констанс замерла у порога, не веря глазам.
Он говорил не с человеком, во всяком случае не с ней. Но кроме них двоих в комнате будто никого и не было
— Что вы… — начала она, но слова застряли в горле.
Стэнхоуп не обернулся сразу, снова выдерживая драматичную паузу, будто это она ворвалась к нему без приглашения, а он собирает волю в кулак, чтобы казаться вежливым.
— Мисс Эшфорд, — сказал он наконец, как будто не удивился ее присутствию. — Простите. У вас, должно быть, привычка появляться бесшумно.
— Зато у вас, похоже, привычка разговаривать с воздухом, — ответила она, складывая руки на груди. — Или вы тренируетесь перед зеркалом?
Он чуть улыбнулся, так, будто ее сарказм был для него старым другом.
— Иногда воздух очень благодарный слушатель.
— Прекрасно, — Констанс сделала шаг в комнату, осматриваясь. Вокруг виднелись разбросанные книги, пыльные бумаги, кресло с порванной обивкой. На столе стояла чашка с недопитым чаем, хотя до сих пор никто из них сюда не заходил.
— Значит, вы решили обжиться?
— Я предпочитаю знать место, где живу, — спокойно ответил он. — Этот дом хранит слишком много секретов, чтобы им пренебрегать.
— Например? — спросила она, чувствуя, как тонкая дрожь проходит по спине.
Он на мгновение посмотрел на камин, будто там, в языках углей, видел нечто иное:
— Например, то, что не все здесь принадлежит миру живых.
Констанс прищурилась:
— Любопытное заявление.
— Не спорю, — он наконец повернулся к ней, и в глазах мелькнуло нечто странное — не просто знание, а узнавание. — Но скажите честно, мисс Эшфорд… вы ведь уже заметили это сами?
Она открыла рот, чтобы ответить, но слова утонули в воздухе. В ту же секунду сквозняк пронесся по комнате, шторы взметнулись, огонь в камине угас, оставив после себя лишь тонкий дым.
Из темноты у стены донесся тихий голос, еле различимый:
— Он врет, Конни.
Констанс отшатнулась, а Стэнхоуп спокойно произнес, не оборачиваясь:
— Кажется, нас уже трое.
Констанс стояла на границе комнаты — между холодом, исходящим из угла, и теплом, где еще догорали угли камина.
Тишина была почти физической, ее можно было потрогать и сжать в ладони, но Констанс не могла пошевелиться, оказавшись между миром живых и миром мертвых, ни с одним из которых она не знала как себя вести.
Стэнхоуп выпрямился.
— Не стоит прятаться, — сказал он спокойно. — Это больше не твой дом. Он никогда и не был твоим.
— А ты, значит, решил, что теперь твой? — отозвался Томас — голос его казался ближе, чем прежде, будто говорил он не из угла, а прямо над ее плечом, но на глаза он пока не показался. — Смешно. Даже мертвые помнят, как ты уходил.
Констанс резко обернулась, но никого не увидела. Только Стэнхоуп, чуть склонив голову, будто слушал кого-то, кого не должен был слышать.
— Я не уходил, — сказал он тихо. — Меня вынудили.
— Ты всегда любил красивые оправдания, — Томас усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Только теперь не получится уйти так же легко.
— Как ты, например? — Стэнхоуп сделал шаг к центру комнаты, и на миг показалось, будто воздух стал плотнее, как перед грозой, предчувствие которой стало новой нормой в старом особняке. — О, я вижу, ты стал сентиментален. Не ожидал, что останешься здесь ради старых долгов.
— Это не ради долгов, — произнес Томас, и в его голосе впервые прорезалась боль. — Это — наказание.
Они оба замолчали. Констанс, не выдержав, шагнула вперед:
— Простите, но, возможно, кто-то объяснит, что, черт побери, здесь происходит?
Ни один из мужчин не ответил. Стэнхоуп продолжал смотреть в пустоту, словно видел собеседника, которого она на этот раз не видела.
Томас тоже будто не слышал ее, поглощенный воспоминанием или уже покинувший комнату.
— Ты зря вернулся, — все-таки произнес призрак. — Некоторые вещи не прощают. Даже со временем.
— А ты зря остался, — ответил Стэнхоуп тем же тоном. — Потому что теперь ни у тебя, ни у меня нет выбора.
Томас наконец-то появился совсем недалеко от оппонента, и между двумя мужчинами будто прошел невидимый разряд: ни вспышки, ни звука, но Констанс почувствовала, как в висках застучала кровь.
— Замолчите оба, — сказала она, но собственный голос утонул в густом воздухе.
Пламя камина вдруг вспыхнуло снова, осветив лица обоих. На секунду ей показалось, что в зрачках Стэнхоупа отражается не огонь, а человеческая тень.
— Вы оба безумны, — прошептала она. — Или это я схожу с ума.
Стэнхоуп посмотрел на нее внимательно, даже, пожалуй, слишком внимательно:
— Безумие, мисс Эшфорд, — это лишь способ видеть то, чего другие сторонятся.
Она открыла рот, чтобы ответить, но Томас заговорил первым, тихо, почти с нежностью:
— Не слушай его. Он все еще умеет красиво лгать.
— Лгать? — Стэнхоуп усмехнулся. — А ты все еще умеешь изображать жертву.
И снова повисла тишина, звучало только потрескивание воскресшего камина, словно дом боялся выдохнуть громче.
Констанс стояла меж ними, чувствуя, как ее собственное дыхание стало чужим.
— Прекрасно, — наконец произнесла она. — Один не жив, другой слишком жив, и оба разговаривают загадками. Может, кто-то из вас хотя бы объяснит, что я здесь делаю?
Ответа не последовало. Томас исчез. Стэнхоуп молча поклонился с холодной галантностью, и также вышел, оставив дверь приоткрытой.
Констанс осталась одна, а на столе — среди пыли — лежала книга, которой там раньше не было. Том, обтянутый потемневшей кожей, на корешке которое едва читались стертые буквы: «О долгах, что платятся после смерти».
Глава 12. Тишина надоедает
Констанс отшвырнула книгу так резко, что та, ударившись о край стола, глухо шлепнулась на пол и развернулась, словно обиженно распахнув страницы.
— Превосходно, — выдохнула девушка, — просто превосходно.
Слова, прочитанные минутой ранее, все еще жгли внутри, как едва тлеющее полено в камине. О долгах, что платятся после смерти. Ирония была настолько очевидной, что уже не злила, а почти оскорбляла. Будто сама судьба, не утруждаясь тонкостью, ткнула пальцем: вот, смотри, это про тебя.
— Значит, так, — сказала Констанс вслух, резко поднимаясь. — Хватит.
Она почти бегом покинула библиотеку, не потрудившись закрыть за собой дверь. Платье путалось в шагах, сердце колотилось, и в этой ярости было что-то почти облегченное: наконец-то не сомнение и не страх, а чистое, звонкое возмущение.
— Мистер Хамфри! — голос ее эхом прокатился по лестнице и тут же добавила громче, явно обращаясь уже не к одному человеку, — Все сюда! Немедленно!
Она спустилась в холл, не сбавляя шага.
— Томас! — почти выкрикнула Констанс, оборачиваясь на
