толку умываться, если вся одежда затвердевшая и несвежая. Вида лишь поморщилась. Ужасно хотелось в баню, набрать самую большую лохань и долго сидеть в горячей воде, чтобы все тело покраснело.
И свежего творога поесть со сметаной и медом. И выпить.
Ринат уже был внутри, мерил шагами шатер (а шагов этих было десять, не больше) и что-то бубнил. Такая ужасная привычка обнаружилась уже в дороге. Хорошо хоть голос у мальчика был приятный, иначе Вида давно б его придушила.
Увидев человека, напуганного сильней, Вида чуть приободрилась.
– Неужто легче становится от ходьбы? – спросила вроде бы сурово.
– Немного, – кивнул Ринат.
– Ну что ж, только дырку тут не протопчи. И постарайся поспать как следует. Завтра с самого утра будешь говорить с шаманом.
Это все было известное, сто раз уже говоренное, Ринат послушно кивал. Потом вдруг вскинул свои темные колючие глаза, посмотрел прямо на Виду:
– А почему сама не пойдешь к нему?
– Шаман не станет разговаривать с женщиной. Да и мне, вдовице скорбной, разве пристало встревать в дела такой важности?
Ринат промолчал. Даже на «вдовицу скорбную» ничего не сказал. Привык уже.
Это была не ложь, конечно. Так – полправды.
– Задумка может не сработать.
– Ясное дело, – вздохнула Вида. – Ясное дело, задумка может не сработать. Но лучше иметь задумку, которая может не сработать, чем вовсе никакой.
На это уже Ринат ничего не ответил. Пошел к своему сундуку, начал снимать замки. У него тоже амулетов и оберегов было с собой немало. Запасливый мальчик.
Виде такие всегда нравились.
– Ты наврал ведь про свой возраст. Сколько тебе лет на самом деле? – спросила Вида.
Ринат головы не поднял, только громыхнул чем-то внутри сундука.
– Скажи правду, домой уже не отправлю.
– Двадцать один.
Вида глубоко вздохнула.
– Ничего, Морена милостива к смелым.
Когда Ринат наконец вышел, оставил ее одну, Вида тоже открыла свой сундук.
Фляга с брагой была у нее в сундучке. Толченый корень плакун-травы – в малом мешочке на шейном шнурке, вместе с любимой иглой.
Вида еще дома сказала себе твердо, что до завершения дела пить не будет. Если все получится, то уже перед обратной дорогой потешит себя.
Но… ехали сюда они и впрямь долго. Один раз не туда свернули, потом еще метель разыгралась, пришлось встать на ночлег прямо посреди леса. Матрена бубнила всю дорогу, лошадей приходилось латать трижды в день.
И Вида подумала, что немного дурмана она заслужила. Самую-самую малость, просто чтоб спалось хорошо.
Раньше, чем додумала мысль, руки уже потянулись к шнуровке мешочка. Насыпали порошок в чашечку, влили брагу, поболтали.
Цвет сменился на черно-красный, запах плакуна вмиг достиг ноздрей. Когда-то он казался Виде резким, даже неприятным, а сейчас слаще ничего на свете не было.
Она осушила чашу в три глотка – первый маленький, потом два больших. Лицо сразу потеплело, а следом и тело, даже пальцы ног отогрелись. Стало неважно, что она в грязном шатре далеко от дома, что внутри все в дыму, а снаружи пахнет лошадьми, потом десятков людей и кислым молоком. И смертью.
Вида блаженно прикрыла глаза, и Димитриус встал перед ней. Взял двумя пальцами за подбородок, провел по щеке рукой.
«Ты справишься», – сказал он ласково. – «Ты у меня умница».
«Не хочу про дело сейчас», – отмахнулась Вида. – «Хочу про любовь».
И стало все, как она хочет.
В жизни Димитриус слушал ее редко, чаще делал по-своему, но в этом плакунном дурмане Вида была главная. Он нагнулся, притянул ее к себе, поцеловал жарко. Пальцы стиснули шею так сильно, что могли бы остаться синяки.
Но не останутся, конечно.
Очень жаль.
* * *
Перед сном уже в полной темноте Вида сходила проведать лошадей.
Та, за которую она испугалась днем, и впрямь была уже совсем нехороша. Еще у двух узор тоже мог прорваться. Вида подлатала всех, как сумела, руки еще немного тряслись после плакуна, пришлось залить теплоты с избытком. Первый оберег стал совсем легким, там едва на донышке оставалось. Но ничего, в сундуке у нее еще много. Вида сейчас теплоты не жалела, она все свои обереги и амулеты с собой взяла.
Мертвым ведь зачем обереги?
Главное, чтобы на обратный путь хватило, подумала она. Или хотя бы только до границы. А там уже пешком дойдем.
* * *
К шаману они отправились на следующий день прямо с утра.
Ринат выступил вперед с дарами.
Дары Вида готовила, понятное дело. Год назад Димитриус ей рассказал, что шаман очень хвалил мед в сотах, а у них его трудно достать. Хорошо, что Вида тогда все записала. Так что меда ему привезли всякого-разного. И медовухи еще, и пряников сырцовых. Ну и пушнину, конечно, это само собой.
Вида снова скромно стояла позади. Зато пока мужчины разговаривали, она успела хорошо рассмотреть мертвячку. Та тоже сидела позади шамана, не двигалась. Вида прищурилась, рассматривая ее узор. Такого сложного ей раньше видеть не доводилось, сотня жилок, не меньше. И это еще она не все разглядела.
Осмелев, Вида просунула руку – немного, на пробу. Так работали целители – не собственные петли вязали, а как бы совали руку в ту петлю, что уже есть. И мертвячка внезапно подчинилась, дернула головой в одну сторону, в другую. Вида поспешно убрала руку. Хорошего понемногу. Второй мертвячки нигде не было, сколько Вида не вертела головой. Значит, правду говорили, скоро будет темный обряд.
Только тогда она позволила себе взглянуть на шамана.
Он был нестарый еще, лет сорока пяти. Лицо обманчиво мягкое, глаза глубоко в складках. Оберег из соколиного черепа выглядел жутко, но теплоты в нем было чуть.
Вида и к его петлям потянулась. Коснулась легонько – он, увлеченный разговором, и не почувствовал.
Не похож на сильного хозяина, подумала Вида. Неужто я не смогу тебя превзойти?
«Ты сможешь, ты умница у меня», – как будто снова услышала слова Димитриуса.
Вида зажмурилась. Почему-то некстати вспомнила, как привезли его мертвого на телеге.
Ее тогда сразу увели в дом, больше к телу не пускали.
Боялись, что разупокоит. Такие случаи бывали: от потери, от горя хозяева мертвых переставали собой владеть. И мертвяки получались на редкость живучие, потом упокоить никто не мог кроме самого поднявшего. Или поднявшей.
Может, это и к лучшему, что не видела она его мертвым. Потом только руку, свесившуюся с телеги, иногда вспоминала.
А вот надгробие, серое и холодное, никак у нее с Димитриусом не вязалось. На погост, может, два раза сходила за все время.
* * *
