class="p1">Первый разговор с шаманом ничем почти не окончился. Он сказал только, что новая мертвячка и впрямь нужна, но делать ее будет не раньше следующего утра.
Весь остаток дня Ринат был с шаманом, обучал его своим целительским умениям. Вида сидела одна в шатре, баюкала в руках полупустой оберег. Немножко вытягивала из него теплоту и снова выливала назад. Обогреться так не получалось, зато хоть руки были заняты. И мысли никуда свернуть не успевали.
Много видов теплоты есть на свете: есть теплота солнца, и теплота человеческих и звериных тел, есть жар наших чувств и желаний, людской ненависти и любви. Теплота заставляет реки течь, травы и деревья – тянуться к небу, а птиц – вить гнезда.
Но на самом деле вся теплота – единого корня.
Издавна маги учились запасать теплоту в оберегах и использовать ее по своему усмотрению.
Маги-воины могли с помощью теплоты создавать грозное оружие и крушить врагов. Целители использовали ее для лечения болезней.
А некроманты или хозяева мертвых вливали эту теплоту назад в умерших людей и животных. Так получались мертвяки – не живые и не мертвые.
Но теплоту надо не просто влить, надо попасть в те же жилы, где она была при жизни. Здесь нужно было действовать с умом. Зальешь слишком много теплоты – тонкие жилки полопаются. Зальешь мало – сил не хватит, мертвяк не поднимется.
Проще всего было оставить одну главную жилу. Такой мертвяк мог идти прямо, но ничего сверх этого. В Новиграде таких спускали в шахту, и они там день-деньской крутили подъемное колесо, пока весь заряд теплоты не кончался. Дело полезное, конечно.
Чтобы, например, сделать носильщика для работы на рынке, нужно было добавить еще несколько жилок. Одна, чтобы идти, вторая, чтобы мешок не ронять, третья, чтобы слушать хозяина. Такие сочетания нужных жил назывались узором.
Сплетая узор, некроманты работали иглой. Цепляли жилку за жилку, сшивали, сплетали кружево. Жилки эти руками пощупать никто бы не смог, но заговоренная игла ведь не руки. Она в два мира насквозь проникает.
Вида часто думала, что многие женщины могли бы стать искусными некромантками. Пальцы тонкие, ловкие, привычны к тканью, к пряденью и другой мелкой работе. Опять-таки, женщины не брезгливы по природе. С юных лет и за детьми-стариками смотрят, и кур режут, и мясо разделывают.
Но девочки, понятное дело, не очень желали такому искусству обучаться. Да и родители всегда противились тому, чтобы их доченька с мертвяками возилась. Приходили, просили перевести к целителям, и дары сулили и пугали. Но у Виды, круглой сироты, понятно, скандалить некому было. Да она и сама с детства была не из пугливых.
Во время учебы Вида быстро стала лучшей. Ей поддавались самые сложные и тонкие узоры. После учебы, когда уже с Димитриусом стала жить, ей тоже все хотелось что-то особенное сделать. Такое, чтобы все удивились.
Ее мертвяки и плавать умели, и гвозди забивать, и глину замешивать.
А прошлой зимой Вида сделала гребца. Это была мечта ее давняя.
Но не для забавы, нет, дело было нужное.
Новиград почти половину своих доходов имел с пушнины. Шкуры добывали в лесу и везли с заимок по маленьким рекам на лодках-долбленках. Парус на такой лодке не поставишь, приходится идти на веслах и туда, и обратно. С такими лодками, где гребут день и ночь, и ни воды, ни еды для гребцов не везут, конечно любой купец озолотится.
Вида тогда на пристань каждое утро ходила, все смотрела на разных гребцов. Оказалось, не так это просто – веслом махать. И угол важен, и усилие, и скорость. Опять же, надо и на других гребцов успевать посматривать, и на воду, вдруг там камень или что еще.
Когда составила узор, оказалось, что нужно тридцать пять жилок, больших и малых, да все соединить. Иной бы отказался от затеи, но не Вида.
Правда из трех попыток получился у нее тогда лишь один мертвяк, второму все же пережгла жилки, третий уже в самом конце бросился на нее, и пришлось его упокоить.
Весной Видиного гребца отправили на испытание. Вместе с ним поплыл Фрол, ее лучший ученик. С первой стоянки отправил весточку, что от сырости мертвяк не размок и веслом машет исправно. Прочие гребцы первое время сторонились, но потом привыкли, даже смеялись. Потом написал еще раз, что все в порядке, идут по плану и даже чуть быстрее.
А потом весточек не стало.
Только в конце лета узнала Вида, что на юге, где Поддорка впадает в Веку, напали на них холмовиты. И утоп весь караван вместе с грузом пушнины и воска, с бедным Фролом и с Видиной мечтой.
Больше гребцов делать Димитриус ей не дозволял. Говорил, мол, затея хорошая, но сейчас не время, холмовиты готовятся к войне, надо делать воинов.
Тут они всегда начинали спорить, Вида говорила, что для воинов нужен сложный узор, а если хоть немного ошибешься, то будет только хуже. Такой мертвяк больше своих положит, прежде чем до противника доберется.
Тогда Димитриус и придумал, что Виде надо потренироваться на лошадях. На том они до поры сошлись.
Ну а вторая его идея была – съездить поучиться к степнякам.
Все знали, что главному степному шаману прислуживают мертвячки. Живым женщинам не дозволено касаться шамана, а мужчине такая работа не по чину. Знали все, что мертвячек таких в племени только две, и только у главного шамана. И делают они любую работу: еду готовят, белье моют, чуть ли не говорить могут. Значит, у такого шамана можно поучиться, как сложные узоры плести.
И вот прошлым летом Димитриус поехал в кочевье. Взял еще нескольких некромантов, но Виду оставил в Новиграде. Пока его не было, она вся извелась.
Вернулся он через месяц, угрюмый, несчастный.
Нет, непрост шаман, сказал Димитриус Виде. Работает с малой теплотой, но узоры – куда как сложнее наших. Ни одному мастеру над мертвыми не удалось ухватить его обряд.
Вообще, чужую манеру перенять непросто. Рука ведь уже привыкла, сама идет. Узор знакомый чертит. Да и шаман – он чай не ученый некромант. Объясняет все через пень-колоду, так половину еще толмач переврет.
– А если подослать к нему молодого, – предложила тогда Вида. – Кто еще не имеет своей манеры, своих узоров.
Они сидели за столом в саду, стряпуху Вида услала, сама подкладывала мужу кусочки пожирней, подливала взвар малиновый, его любимый. Больше всего Вида любила такие разговоры с мужем. Будто в целом мире они одни.
– Да, это мысль, –
