весьма хмельным, видел, как все это притворно. И не укрывалось от меня то, что это было делано, шуткуя. Так порой дети прикидывались излишне перебравшими меда, подражая или передразнивая кого из старших. Не зная, не понимая это состояние, они лишь повторяли внешнее поведение. Как вода в корыте лишь отражает лицо человека, не становясь им. Да и то хлопни ладонью по глади, взболтай – и пошли круги, ломая образ. Вот так и опивень лишь гримасничал, примерял на себя хмельную личину.
И мы пили.
Уж не помню, как мы добрались до частокола.
Но вот теперь с предрассветной свежести и ночного воздуха меня немного попускало, и мы просто разговаривали с этим забавным небыльником – пьяницей, неспособным опьянеть. Толковали обо всем на свете, баяли шутейки, веселые и грустные былички, вспоминали каждый свое. Точнее, больше говорил я, но казалось мне, что ведем мы с опивнем душевную беседу, что мы с ним старые и добрые знакомцы. Наверное, в этом и был дурман коротышки – расположить к себе.
Или это попросту действие браги.
Я уже почти сполз по бревнам частокола, мутным взглядом смотря на робкую розовую полоску вдали. Опивень же уже продолжительное время ковырялся с мехами, норовя откупить деревяшку-пробку. Откуда он выудил свою заначку, судя по бульканью, полную до краев, я не успел заметить. Да и чему удивляться: чтобы у опивня – и не было выпивки? Глупости говорите, дорогие мои! Я порой косился на него, но помогать не спешил. Чувствовал, что мне на сегодня хватит.
Вдруг где-то за полем послышался женский плач. И только теперь я понял, что повторялся он уже не в первый раз. Тихий, далекий, едва различимый. Неужто в беду кто попал? Или нечисть какая лютует?
Я резко вскочил…
Точнее, мне показалось так, а на деле я завалился набок, икнул и сполз-таки в ров, измазавшись липкой грязной жижей. Пока я выкарабкивался, опивень не сводил с меня насмешливого взгляда.
– Чего зубоскалишь? – заплетающимся языком сказал я. – Слышишь? Плачет кто-то. Может, беда! Надо поспешать!
И я принялся подниматься на ноги, опираясь о частокол. Тело слушалось необычайно плохо.
– Ой, не дергайся, ведун! – Небыльник наконец-то одолел закупорку мехов и теперь с нескрываемым удовольствием втягивал носом-пятачком бражные ароматы. – Нет никакой беды.
– Как нет? – возопил я и махнул рукой в ту сторону, откуда, по моему разумению, доносился плач. – Оглох?
– Это улишица, негораздок[3] ты этакий. – Он отхлебнул, смачно почавкал губами и довольно кивнул. – На дальнем погосте воет.
– Кто? – ошарашенно спросил я и не удержался, сполз обратно в траву.
Про улишиц я, само собой, слыхивал, но все думал, что это выдумки. Уж больно странной казалась мне такая нечисть, что описывалась у Ведающих. Да и заметки те были обрывочные и разные, больше походившие на слухи да сплетни селян.
– Красноглазая, – между тем продолжал наставительно опивень. – Плакальщица из лесных. Душевная баба… хоть и с башкой коровы. И с хвостом. В шерсти вся. Это получается, ведун, что она корова. Хах!
Коротышка захохотал и протянул мне выпивку. Я лишь скривился и отстранил подношение.
– Только на двух ногах ходит, – продолжил мой собеседник. – Как я. Как ты… нет, не как ты сейчас.
Он снова хохотнул и теперь сам приложился к мехам. Пил опивень долго и шумно, глотая и жмурясь. Продолжая корчить из себя пьянчугу. Наконец, оставив в покое свое пойло и аккуратно закупорив чурочкой горлышко, он бросил с ленцой:
– Как человек ходит, говорю. И глаза красные, знамо дело. Чтобы, значит, прозвищу соответствовать. Или наоборот. – Опивень громко пустил ветры. – Давно она тут. Я как в эту деревню перебрался, так и она поселилась спустя весну. Устал я, знаешь ли, от скитаний по корчмам, решил осесть в одном месте. А тут селение большое, веселое. Праздники опять же…
– А улишица что? – прервал я болтуна.
– А чего? – пожал плечами коротышка. – Как обустроилась, так и давай выть. А чего воет – чуры ее разберут. Поначалу местные-то боялись. В ночное ходили с дубьем да кольями, искали зловредную нечисть. Да им потом местный знахарь быстро растолковал, что к чему. Умный старикашка оказался. Он и меня приметил, между прочим. Хорошо, гнать не стал.
Теперь я понял причину наглости опивня. Хамоватый небыльник принял добро знахаря за покровительство, а потому считал теперь, что ему никакие ведуны не указ. Вот уж точно как дитя малое.
– А там и пообвыкли селяне, – хихикнул коротышка. – Ну, плачет и плачет. Есть, как говорится, не просит.
– А чего плачет? – тихо спросил я, вслушиваясь в далекие рыдания. Было в них столько тоски и безнадежности, что у меня защемило сердце.
– Кто ж ее разберет! – Опивень вновь потянулся к мехам. Видимо, он не мог долго быть без дела. – Может, о недоле своей печальной, может, о былом. Знаю только, рассказывали луговички, что каждую ночь ходит она на погост и ждет, пока какой-нибудь мертвяк из земли не вылезет.
– И что? – Я подался вперед. Уж коли нежить при деле, то явно недоброе чинить собирались.
– Да ничего! – передразнил меня мужичок, еще раз с надеждой протянув выпивку. Но я вновь отказался. – Вылезает к ней мертвяк, садятся они вместе на холм погребальный, обнимутся и давай вот так плакать. До первых петухов.
– И все?
– И все. А как зорюшка забрезжит, так мертвяк к себе в упокой забирается, а улишица на заброшенную мельницу спешит. Там она вроде обитается.
Я молчал и долго смотрел вдаль, в поле. Туда, где рыдала красноглазая демоница. Плакала, обнявшись с мертвецом.
– Ты это, – чуть погодя прервал тишину опивень, – не трогай ее, ведун. Она безобидная совсем.
Я повернулся к коротышке.
– Как ты, что ли?
– Как я, – с гордостью подбоченился тот, при этом чуть не выронив заветные меха. Но вовремя подхватил и заискивающе кивнул. – Может, все же по глоточку?
Я вздохнул:
– Давай уж. По последней.
Очнулся я только днем.
С трудом понял, что нахожусь я нынче в каком-то амбаре, на стогу прелого сена. Голова гудела, а во рту было так погано, словно ел я три дня лишь похлебку лембоев, знаменитую тем, что кидали они туда все подряд: от кореньев до улиток и червей. Тело напоминало о вчерашних гуляниях, и я понимал, что это не пройдет даром. Однако ж на душе мне стало легко. То ли выговориться надо было, то ли пар спустить, почудить.
Куда делся коротышка-опивень, я тоже не мог вспомнить. Да оно и к лучшему.
Вещи мои обнаружились здесь же, хотя я готов был
