поводу правильного распаления горнила. Тот заплетающимся языком что-то втолковывал непонятно кому. Я на всякий случай поддакивал и подливал себе меда. В пузе уже порядком поубавилось пустого места, а в голове немного шумело от выпитого. Гул пира убаюкивал, обволакивал, а потому меня стало клонить в сон, и я уже подумывал, как бы улизнуть из хором старосты, найти какой-нибудь сеновал и порядком отоспаться, когда…
Знакомое чутье ударило резко и внезапно, давая понять, что неподалеку не просто нечисть, а нечисть, которая самым наглым образом использует свое кружение. И, судя по тому, что я мог это ощутить, была она совсем рядом. Разом сбросив с себя дрему, я стал водить взглядом по соседним лавкам. И совсем скоро вновь наткнулся на давешнего щуплого коротышку. Тот сидел напротив какого-то уже изрядно подвыпившего толстяка и с азартом подливал тому из кувшина. До краев. Я был готов поклясться пращурами капища, что еще минуту назад никакого мужичка тут и в помине не было.
Почувствовав на себе мой взгляд, мужичок приветливо улыбнулся, обнажив ряд мелких зубов, и приподнял лихо сбитый набок валёнок[2], под которым внезапно обнаружились небольшие рожки, торчащие по сторонам широкого, с залысинами лба.
Мужичок шмыгнул носом, так сильно задрав его, что на миг мне показалось, что у него поросячий пятачок, подмигнул мне и продолжил спаивать несчастного толстяка.
Я настолько опешил от наглости нечисти, что пару минут просто наблюдал за ним, открыв рот. Но, очень быстро вернув себе самообладание, кое-как выбрался из-за стола и двинулся прямиком к щуплому и его упитанному знакомцу.
Пока я проталкивался через гурьбу народа, стараясь не упустить из виду эту парочку, коротышка успел влить в свою жертву уже несколько чарок. И к тому моменту, как я все же добрался до нужной мне скамьи, состояние толстяка было плачевным. Он клевал носом, что-то бессвязно бормотал и пускал слюнявые пузыри.
Вот уж кого не ожидал я повстречать на свадьбе, так это опивня. Обычно эта нечисть промышляет по корчмам да питейным – в силу более постоянного потока жертв. Эти шустряки по большей части небыльники незлобные, более озорные, да и, честно говоря, никогда не понимал я целей их кружения. Спаивали выпивох, предлагая пить на спор, да и всех делов. Хотя бывали случаи, что доводили они тем самым кое-кого до смерти. Со злого ли умыслу или попросту от неразумности, то не знаю. Но случалось.
В любом случае бедолагу-толстяка надо было спасать.
Нагло присев прямиком рядом с коротышкой, я мимоходом отобрал у него чарку, которую он вновь намеревался сунуть несчастному, и негромко сказал:
– Ты чего озоровать удумал, рогатый? Чего тут забыл, а? Аль не знаешь, что перепивший на празднике всю радость попортить может? Хочешь перед домовыми ответ держать, чертяка?
Я как бы невзначай поправил ведунское очелье. Намекнул, мол, не только перед местной нечистью можно ответить.
И вновь удивило меня поведение опивня. Коротышка нимало не смутился, лишь снова усмехнулся и очень ловко выхватил у меня чарку обратно.
– Да я что? Я ж свары не чиню. – Он пригубил из кружки, не сводя с меня глаз. – Без злого умысла все, ведун! Вот с дружком моим новым выпиваем, только губы обмочить. А чтобы веселее было, так об заклад бьемся, кто больше браги одолеет.
– Очень занятно такие споры затевать, когда тебя хмель не берет, да? – прищурился я. То, что сии небыльники были невосприимчивы к выпивке, знал каждый. И вряд ли бы связывались с ними даже самые заядлые выпивохи, коль могли бы различить за случайным собутыльником эту нечисть. – Спаиваешь просто дурней, вот и весь сказ.
Я нахмурился и надвинулся на коротышку.
– Коль не захочет, – легкомысленно махнул рукой мужичок, как бы случайно чуть не съездив мне по лицу чаркой, – не станет пить. Я силой не заставляю, ведун.
Меня лишь хватило на то, чтобы прошипеть:
– От людей отстань, остолбень!
– А с кем же я тогда пить буду? – притворно накуксился небыльник, выпятив нижнюю губу. – Одному никак нельзя!
– Я с тобой выпью, – вздохнул я. – Только без закладов! И…
Я посмотрел на совсем уже скисшего толстяка и добавил:
– И мужика отпусти.
Опивень с хитрецой глянул на меня, поразмыслил с минуту и кивнул.
Как по чаровству передо мной образовалась полная чарка.
* * *
До рассвета оставалось никак не более часа. Еще чуть, и первые неугомонные петухи заголосят на всю округу, в это утро рискуя попасть в ощип, потому как только недавно затихли последние нестройные песни, угомонились самые стойкие гулены. И лишь теперь тишина мягким саваном легла на деревню.
Мы сидели с опивнем за краем деревни, привалившись спинами к частоколу и свесив ноги в то, что кто-то гордо называл рвом. На деле же это больше походило на канаву с вечно стоячей после дождей водой, убежище местных свиней. Сидели по-простому, прямо на траве, лишь чудом не соскальзывая в яму. Я и не заметил, как пролетели все эти часы, день сменился вечером, тот – ночью, и вот нынче темная красавица должна была уступить место умытой заре. Очень быстро в голове моей все события смешались в чехарду из здравиц, криков, обниманий и братаний. Чарка сменялась чаркой, кувшин – кувшином, а я все пил и пил. И, порядком уже хмельной, я о чем-то много рассказывал опивню, размахивая руками и то и дело хватая его за куцую душегрейку. Потом грустил, пел песни, вплетая свой голос в нестройный вой людей, а после смеялся какой-то совсем уж дурацкой шутке, услышанной краем уха. И, наверное, впервые за долгое время цепи, что стягивали мое нутро, лопнули, отпустили до поры. И, забывшись в бражном дурмане, я смог отринуть все. И плыл мир вокруг, унося меня в хмельное забытье.
Помню лишь, как я бессвязно посылал на уд Лихо, отчего люди вокруг боязливо плевали через плечо и норовили отсесть подальше. И их можно было понять: ведун-то, может, и найдет укорот на безумную нечисть, а вдруг зацепит? Нет, мы люд простой, нам эти свары между Былью и Небылью ни к чему. Отсидимся в сторонке. Их можно было понять, но я не понимал. А потому чуть пару раз не полез в драку, и тут надо отдать должное опивню: он удержал, отшутил, уберег.
И мы снова пили.
Много.
Мой сображник не отставал, отправляя в себя чарку за чаркой. Тоже буянил, веселился, подзуживал и горланил песни, но теперь я, даже будучи
