поклясться, что оставил их вчера в хоромах старосты и более не трогал. Но ладно вышло, не пришлось тащиться через всю деревню на их поиски.
Я быстро собрался, ополоснул лицо у ближайшего колодца и, стараясь ни с кем не заговаривать, покинул деревню. Страшился я лишь одного: что заставят меня остаться на третий день празднества. Этого я, боюсь, не выдержал бы.
Уже порядком отойдя от селения, я остановился у придорожного пня, достал Горына и бережно насадил на навершие посоха. Черепу хватило одного взгляда на мою помятую морду, чтобы все понять, хихикнуть и не вдаваться в подробности.
Путь мой лежал прочь, но почему-то не уходил из головы далекий плач несчастной красноглазой демоницы.
О чем она рыдала из ночи в ночь, от какой тоски страдала? Как много еще неизведанного все же было на дорогах нашей Руси Сказочной, как много черных углов, в которых… что?
Да и стоит ли лезть? Мало ли что таится в темноте.
Глагол 3
Там три Дуба старые,
К ним тропинки узкие,
Корни там твои, сынок,
Что зовутся русскими,
Что зовутся русскими…
«Княжий остров», Николай Емелин
Деревня почти догорела.
Черная копоть хлопьями носилась вокруг, то и дело подхватываемая ветром. От остовов немногочисленных строений, которые здесь называли избами, еще тянуло жаром. Пламя пожрало почти все, оставив лишь головешки от бревен да тлеющие еще брусья сводов крыши. Одни лишь печные трубы, высокие и печальные, сплошь в саже, торчали пиками к вечернему небу. Казалось, что даже земля вокруг выгорела, отдавшись огню без остатка. Каким-то чудом не полыхнули ближайшие поля: то ли жухлая с весны трава еще не просохла, то ли ветер пощадил и не разнес головешки.
Удушливый смрад пожарища.
И смерти.
Дюк Миндовг, восседая на своем породистом, помилованном до поры жеребце, замер на вершине холма. Вокруг суетилась прислуга, готовя небольшой победный пир, расставляя раскладные столики, накрывая их цветастыми полотнищами, доставая невесть как припасенные изысканные яства. Длинный как жердь и стареющий уже походный бард водил в воздухе породистым носом и в думах помахивал пером, сочиняя, как повычурнее описать очередной подвиг Дюка. Высосать из паленой деревеньки что-то великое получалось плохо. Бард сопел, хрипел и с опаской косился на всадника.
Дюк со скучающим видом наблюдал, как там, внизу, его люди стаскивали мертвецов в центр деревни, сваливали их на площади, окруженной несколькими деревянными столбами, на которых были грубо вырезаны какие-то лица. Местные божки? Это мало интересовало Миндовга. К чему забивать себе голову чужими, уже отжившими свое устоями? Само собой, занималась такой черной работой, как свал мертвецов, только чернь. Пехотинцы-копейщики, связав в развалы свое оружие, теперь таскали местных жителей. Его верные бойцы дворянского рода и Братья, подчиненные Гуго, подобным себя не оскверняли, а потому лишь наблюдали со стороны.
Еще немного – и запылает очистительный костер, пожирая тела тех, кто не сгорел в собственных домах.
Дюк прислушался к себе. Он так и не мог понять, доволен ли он сегодняшней битвой, которую скорее можно было назвать бойней. Сражения почти не было. Те несколько мужиков с топорами да с десяток молодняка с кривыми то ли рогатинами, то ли копьями, что встали на защиту селения, не в счет. Хоть дрались они с отвагой обреченных, но умирали нелепо и быстро. Нечего и говорить: не ровня какой-то селянин родовому всаднику, проведшему жизнь в сражениях. А потому все кончилось, даже не начавшись. Да и на деревню передовой отряд Дюка налетел быстро и внезапно, выскочив из леса, не дожидаясь ни своих обозов, ни того, пока почти вся деревня разбежится по окрестным болотам и оврагам. Ищи их потом, выковыривай из-под каждого пня. А так почти никто не ушел. Миндовг еще видел, как самые шустрые пытались бежать, но конные рыцари быстро настигли их, так и оставив лежать среди прелого разнотравья.
В этот день Дюк не потерял ни одного воина.
И все же что-то грызло нутро всадника, не давало в полной мере насладиться очередной победой. Но он не признался бы себе даже под страхом ступенчатой казни, что знает причину той кислинки, что портит весь вкус. Хотя она, эта причина, вот – маячит рядом на своей куцей лошаденке, трясет смешными волосенками за ушами.
– Это могли быть хорошие рабы, – неожиданно для самого себя негромко сказал Дюк.
И покосился на Судью.
Впрочем, одного мимолетного взгляда на старика хватило, чтобы настроение Миндовга заметно улучшилось. Потому что теперь, каждый раз взирая на Гуго, он вспоминал ту ночь на постое пару недель назад. И перед глазами мигом вставало искаженное гневом и болью лицо Брата Вечного, полное ярости и… беспомощности. А еще вспоминал он вырезанный на спинке похабный знак. Дюк так и не добился ни тогда, ни позже внятного ответа, что же произошло в шатре Судьи, но этого ему, по правде сказать, и не требовалось. Ему вполне было достаточно, каждый раз глядя на старика, лелеять в памяти ту самую ночь. И мир в этот момент становился светлее, что ли.
Дюк не удержался, хмыкнул, что не укрылось от цепкого взгляда Судьи. Но Гуго, даже если и понимал, что так забавляет всадника, не показывал того.
– Нет, мой Дюк. – Старик покивал головой с таким сокрушенным видом, что впору было и впрямь поверить, что ему жаль тех несчастных внизу. – Это язычники! Они недостойны принять истину Вечного. Даже если мы силой склонили бы их в лоно Его, то яд старых обрядов, яд старых помыслов никогда не вытравился бы из них. И те твари, с которыми живут они в мире, вместо того чтобы выкорчевать эту погань, лишнее тому подтверждение.
Гуго воздел вверх сухонький старческий палец и завопил:
– Как змеи станут таиться они по ночам, в темноте, будто мыши почитать будут свои устои. Но самое страшное, что проникнут исподволь, подло и коварно омрачая чистоту веры в Вечного. Испоганят, исказят все, что им будет дадено!
Дюк, который не любил фанатичных речей Судьи, поморщился.
– Здесь много земли. Чтобы работать на ней, нужно немало людей, а местные дикари все же лишние руки. Руки, которые знают свои поля…
– Сюда придут наши кметы! – резко перебил его Гуго. Кажется, старик вошел в раж, совершенно забыв, кто перед ним. – Кметы, рожденные и взращенные под дланью Вечного! С чистыми помыслами и под нашей чуткой
