просто поверить во что-то на словах. Увы, но этого будет недостаточно. Потому как мы чаще всего верим по-настоящему лишь после того, как увидим это.
Вздохнув, я мягко отстранил распаленную разбойницу, примирительно поднял руку.
– Не все так просто. Я вряд ли могу объяснить тебе про кружение и про переход нечисти из Небыли, но это труднее, чем просто сказать «верую». Тебе надо будет поверить настолько истово, чтобы вырвать буку из его охоты, вытащить наружу. Лишь тогда он станет уязвим! – И, прочитав непонимание в голубых глазах Другавки, я вздохнул еще раз и добавил сурово: – Я не смогу тебя научить чуять нечисть, поэтому и сказал, что теперь все зависит от тебя.
И, обойдя женщину, я прошел к своим пожиткам. Начал копаться в котомке.
– В эту ночь ты будешь здесь, со мной! – бросил я. – Подумай, крепко подумай над моими словами. Все в твоих руках!
Честно говоря, я ожидал криков, брани или же банального удара топора мне по темечку, но спустя минуту за моей спиной лишь скрипнула тяжелая дверь.
Весь день я провел в стойбище разбойников. Меня больше никто не сторожил, и я мог позволить себе погреться под лучами робкого весеннего солнца. Леса вокруг еще не до конца оделись в зеленые сарафаны, но обилие елей служило хорошим частоколом для становища ватаги, скрывая их от лишних глаз.
Сам лагерь ничем не отличался бытом от других, виденных мной. Скудный скарб татей, призванный лишь удовлетворять самые крайние нужды, старенькие, явно натасканные из окрестных деревень котлы, чаны, утварь. Обустроились разбойники, видимо, на месте заброшенной давным-давно древней охотничьей заимки. Из крупных построек была лишь изба атаманши, которая снаружи, как я и ожидал, оказалась выстроена среди корней гигантского прямо-таки дуба. Уходила она длинным скатом крыши до самой земли, приземистая, почти вся покрытая мхом. Остальные же ватажники ютились в крохотных хижинах-землянках, низеньких, почти неприметных. Многие из них были так же выкопаны или под пнями старых елей, или же как часть бурелома. Хорошие схроны, и в сумерках можно было б и не приметить это поселение, если бы не вытоптанная в центре площадка – место сходок и дележа добычи. Да и то даже здесь, уж не чаяниями ли прозорливой атаманши, костровище было обустроено в глубокой яме, сбоку прикрытой обугленными бревнами. Издали огня и не увидать.
Почти весь день я провел именно там, на площади, развалившись на древнющем, наверное, помнящем еще времена богатырей полене. Разбойники, которых я насчитал в лагере не менее десятка, сновали по своим делам, приходили откуда-то из чащи и вновь уходили в леса, косились на меня, но в разговор не вступали. То ли по указке Другавки, то ли просто опасаясь странного ведуна, с которым атаманша затевала какие-то тайны в избе.
А может быть, всему виной был живой череп, грозно расположившийся на навершии моего посоха и посверкивающий глазищами. Ватажники – народ хоть и суровый, но все же нечистую сторонятся, лишний раз через плечо плюнуть не поленятся. Впрочем, до суеверий разбойников мне не было решительно никакого дела. Не мешают, и ладно.
А что косятся волками – так то загривок не грузит. Мне с ними в один набег не идти.
– Глянь-ка, Горын, как ты лихих людишек стращаешь, – хмыкнул я, провожая взглядом очередного разбойника, бородатого коротышку в неимоверно длинной рубахе и повязке на глазу, необычайно засаленной и грязной.
Мой спутник только презрительно фыркнул.
И я продолжил разглядывать разбойничье становище, дабы скоротать время до ночи.
– Как мальца спасать будешь? – вдруг спросил негромко Горын.
Я пожал плечами.
– На мать вся надежда. По-другому никак.
Череп долго смотрел на меня, прежде чем сказать:
– Тебе совсем нет дела до мальчишки?
– Вся надежда на мать, – с нажимом повторил я, чувствуя, как внутри начинает копиться злое раздражение.
Кажется, череп уловил это, а потому умолк до самого вечера.
* * *
Ночь, сестра-близняшка своей предшественницы, властно гуляла по хижине. Все было как и раньше: мрак по углам, серебряные лучи лунного света, безмолвие и недвижность. Разве что молчал в этот раз филин. Да еще помимо меня в еловом обережном кругу притаилась атаманша. Замерла в напряженном ожидании, готовая в любой момент рвануть в бой.
Иначе не умела.
Я ждал, понимая, что в этот раз бука будет предельно осторожен. Он запомнил мое нападение, наверняка запомнил и в любой другой ситуации плюнул бы на свою жертву да поплелся бы искать по миру другого дитятю. Но не в этот раз. Последняя ночь, тварь была одержима уже своей целью, она перешагнула грань дозволенного, из простого ночного кошмара став опасным чудовищем. А чудовища жаждут жертв, теряют любые остатки рассудка. В этом плане, наверное, подобная нечисть была сродни нежити или порождениям Пагубы. С ними больше нельзя было сладить, договориться, жить в гармонии. И вы оба перешагивали через ту черту, за которой начиналось простое и древнее, исконное как мир «или ты, или тебя». А потому я был уверен, что бука явится.
И не ошибся.
Вновь, как и в прошлый раз, во мраке под кроватью началось какое-то шевеление, поползла черная рука, скрежеща ногтями по полу, хлестнул в воздухе влажный длинный язык.
Бука пришел за своей добычей.
– Смотри! – шепнул я, дернув атаманшу за рукав рубахи. – Там, под кроватью!
Я видел, как Другавка напряженно всматривается в темноту, щурится, играет желваками, сжимает кулаки, изо всех сил стараясь углядеть хоть что-то. Но я понимал, что она не может рассмотреть ничего, абсолютно ничего. И значит, не может поверить.
Бука между тем вновь хлестнул черным языком и провел им по руке ребенка, не спеша, впрочем, начать свою трапезу. Наслаждался последней ночью? Опасался нового нападения и потому медлил?
Ребенок от этого касания дернулся, стал постанывать, метаться в кровати.
– Смотри! – захрипел я. – Смотри! Эта тварь терзает твоего сына! Только ты можешь ему помочь! Увидь! Поверь!
Атаманша скрежетала зубами и кусала губы. Она забывала моргать, боясь упустить нужное мгновение, и потому из глаз ее текли слезы, катились по щекам, падали крупными каплями на пол. Она очень старалась, видя, как ее ребенка терзают кошмары, как он медленно уходит из этого мира, не в силах ничего сделать. Беззвучно рыдая, она продолжала всматриваться во мрак под кроватью. А я, с отстраненным, чужеродным спокойствием наблюдая за мучениями несчастной женщины, вдруг понял, отчего не бросится лютая атаманша к малышу, отчего не начнет рубить в бессильной ярости воздух, стараясь наугад попасть по невидимому врагу.
Другавка верила мне. Верила случайно
