птицы. Поет лес.
Да еще ухает в висках. Плохо.
– Головой за это отвечаешь, – наконец бросила Другавка – по всему видать, атаманша. – Коль живым его на постой не притащишь… Неважно мне будет, как он дух испустил. Я тебя на копьях растяну и всю кожу с ляжек срежу. Ты меня знаешь.
Судя по тому, как шумно сглотнул Залазя, он знал.
Дернулись, поднимаясь, мои носилки. Вновь совсем близко зашуршала приминаемая трава, застучали камушки. Я еще пытался собраться с мыслями, но перед глазами все плыло. Меня медленно обволакивало гулкое марево, будто нырнул я с головой в глубокую реку.
Ухает в висках.
И я вновь проваливаюсь в беспамятство.
Смех.
* * *
Когда я пришел в себя, мешка на голове уже не было.
Я осмотрелся и обнаружил, что оказался в какой-то древней, срубленной чуть ли не век назад хижине. Громадной и темной. Кажется, располагалась она возле корней старого дуба – по крайней мере, часть одной стены и крыша были выстроены вокруг могучих, толстых корней. Лачуга была столь же дикая, сколь и запущенная. Кругом было не прибрано, по углам внавал громоздились груды самого разного хлама – судя по всему, награбленного. Можно было приметить и когда-то снесенную от непогоды да так и забытую здесь утварь. Диковинная, невиданной кладки печь в углу глухо гудела, прикрыв жерло закопченным щитком. Окон в хижине не было, а потому света внутри было чуть – лишь проникал солнечный лучик из приоткрытой кривой и тяжелой двери да коптило несколько лучин. На полу, заваленном явно нанесенной специально хвоей, были также разбросаны самые разнообразные пожитки. Угла предков в хижине не было.
«Куда смотрит домовой?» – подумал я, озираясь по сторонам. Хотя, если честно, я очень сомневался в присутствии в подобном нагромождении корней, бревен и хлама хозяина домашнего очага. Тут, может, и лешачки бы лучше сгодились, как знать.
Отметив, что голова теперь ноет гораздо меньше, а тошноты как не бывало, я с опаской тронул большую шишку за левым ухом. И тут же пожалел об этом, зашипев от боли. Да, Залазя знал свое дело. И только теперь я сообразил, что не связан. Пут на руках и ногах больше не было.
Тихо выругавшись от разнывшейся шишки, я стал искать свой посох. Все же потерять верного Горына, к которому я уже порядком привык, не хотелось. Озираясь по сторонам, я только теперь приметил в темном углу громадную кровать. Да такую, что могла бы быть волоту впору. Была она такая же грубая и кривая, как и вся хижина, собранная из обрубленных стволов так небрежно, что по бокам и у изголовья торчали кривые рога корней. Кажется, ножки ее, массивные бруски, утопали во мху. Сверху же было навалено немерено меховых выделок, а под ними… под ними кто-то лежал.
А еще на самом краю кровати сидела женщина.
На меня она не смотрела, а, чуть согнувшись, не отрывала глаз от шкур, бережно поглаживала их рукой.
Я смог разглядеть, что была она крупной, плечистой и даже в недвижной ее позе разом угадывалась сила. То, что это Другавка, я понял сразу.
– Ты прости, ведун. – Она даже не повернулась, не шелохнулась. Так и заговорила, будто почувствовав мой взгляд. – Не со зла. Ненароком вышло. Залазя, дурень, не разглядел из чащи, думал, какой купчишка топает. Вот и метнул кистень. Мы так-то вашего брата не трогаем. Ни к чему нам ссоры с Небылью.
Она немного помолчала.
– Но раз уж так вышло, то не стали бросать тебя, выходили мальца. Благо лишь оглушило слегка. Видно, судьба тебе была тут оказаться. – Она вздохнула и повторила: – Видно, судьба.
Атаманша только теперь обернулась, легко и быстро для своей комплекции поднялась с кровати и пошла ко мне, и я мог рассмотреть ее лучше. Плечистая, дикая, высокая, статная. Такими, наверное, были в давние времена воительницы-поляницы, необузданные богатырши, что силой и отвагой спорили с самыми удалыми волотовичами. И этого не портили ни драная сорочка, кое-как подпоясанная вервью, ни мужицкие, заправленные в короткие сапоги порты, ни изрядно битая местами кольчужка поверх рубахи. Светлые волосы и голубые в туман глаза, не очень свойственные местным, выдавали в ней северянку. Если не из края Чуди, то из близких мест. Скорее всего, была атаманша уроженкой или Ладослава, или Буявы.
Невольно я засмотрелся на Другавку. По стати и повадкам могла бы она быть если не княжной, то из знатного рода. Бежала от воли отца и подалась в ватажники?
Между тем женщина приблизилась ко мне и, присев на корточки, заглянула прямо в глаза.
– Просить я тебя не буду о помощи: не в моих правилах, – заговорила она с нажимом. – Я дам тебе выбор. Или ты поможешь. Или мы тебя убьем. А уж там будь что будет. Подержим как-нибудь ответ перед Небылью, не впервой гузно из огня доставать.
Короткие, резкие фразы, будто взмах засапожного ножа, чертили передо мной мою участь. Но, с другой стороны, тут хотя бы был выбор. А потому я лишь коротко кивнул: мол, понял. И стал ждать, что же нужно от меня атаманше.
– Поможешь моему сыну, – чуть помедлив, бросила она и едва заметно скосила взгляд через плечо. На кровать. И только теперь я догадался, кто был спрятан там, под ворохом шкур. И что за напускной жестокостью Другавки прятался простой страх матери за свое чадо. Страх и надежда, суматошный крик о помощи. Потому атаманша и угрожала, потому что просить не умела. Не те нравы у лесных бродяг.
– Хорошо, – сказал я хрипло. Во рту пересохло. – Мне нужно посмотреть на ребенка. И расскажи мне все без утайки. Только тогда я смогу понять, можно ли что-то сделать.
Другавка кивнула, не выдержала, отвела взгляд и сказала:
– Если тебе нужны твои пожитки, палка твоя с черепушкой, коробок, то они у входа. Молодчики мои в котомке у тебя мальца пошурудили, ты уж не обессудь. А так все на месте.
Я лишь отмахнулся, потому как вся моя поклажа сейчас была без надобности. Даже Горын. Главное – я знал, что с костяной башкой все в порядке, а остальное потом. Сейчас надо было осмотреть дитя.
Попытавшись подняться, я обнаружил, что переоценил свои силы, и качнулся вбок. Ноги моментально стали мягкими и непослушными, и лежать бы мне на земле, если бы не атаманша. Быстрым движением она подхватила меня под руку, мощно дернула и подставила плечо, давая опору. И я смог по достоинству оценить хватку Другавки. Даже вздумай я
