можжевельника и принялся с тщанием и усердием плести некое подобие кнута.
И вот теперь, сидя в ночи на пне в кругу еловых иголок и вооружившись своей поделкой, я ждал.
Минуты текли медленной вереницей, слипаясь в один тягучий комок бесконечности, и казалось, что время застыло, уснуло, разморенное бездействием. Но к такому мне было не привыкать: не раз доводилось коротать время в утайке в надежде выхватить какую хитрую нечисть из кружения. Да и учили сызмальства ведунов усидчивости.
Это только у богатырей все шустро. Ух, ах, вжух мечом-кладенцом – и готово. У нашего брата поскучнее дело.
Погрузившись в размышления, я коротал часы, и в какой-то момент мне стало уже казаться, что никто не явится, как вдруг…
Что-то привлекло мое внимание. Будто нечто сдвинулось в замершей хижине. Показалось?
Нет, вот еще раз! Едва уловимое, почти неприметное глазу.
Я втянул воздух, силясь учуять присутствие нечисти, и точно!
Теперь в лачуге был кто-то еще. Пока скрытый, спрятанный в своем кружении, но был!
Я до рези под веками всматривался в потемки, пытаясь уловить, ухватить движение, и вдруг остановил взгляд на кровати.
Точнее, под кроватью.
Замерев, затаив дыхание, я глядел туда, во мрак под кривой деревянной перекладиной.
Вот оно! В угольной черноте что-то шевельнулось!
И через миг из-под ложа поползла наружу страшная длинная рука с черными кривыми пальцами. Поискала по полу, пошарила, будто нащупывая неведомое. Уцепилась, вонзила в утоптанную землю обломанные ногти и напряглась, словно тянула своего хозяина оттуда, из мрака под кроватью.
Вот уже появилась страшная всклокоченная голова, маленький нос крючком, холодные, ничего не выражающие глазки, синюшная кожа и громадный зубастый рот, из которого стал появляться черный длинный язык. Он полз и полз, словно змея. Прощупывая себе дорогу.
Чудище довольно зажмурилось, и живой, будто отдельно существующий язык твари спешно стал перебираться наверх, на ложе, все выше и выше. Еще мгновение – и черный влажный конец его захлестнулся вокруг руки мальчика, и ребенок в тот же миг заметался, заворочался среди шкур. Он слабо постанывал, мотал головой, не в силах проснуться, вырваться из кошмара, в котором его держал бука.
Не так часто доводилось мне встречать бук, но узнать повадки, а особенно громадный приметный язык, не составило труда. Эти подлые небыльники питались детскими страхами, но чаще всего ограничивались запугиваниями или же кошмарами. Но порой, увы, случалось и так, что бука вгонял свою жертву в сон, и тогда уж, теряя над собой контроль, он «выпивал» несчастное дитя до дна. И это, по всему, был именно тот случай.
Не дожидаясь, пока небыльник продолжит мучать Ярчика, я рванул из своей засады.
Бука, до того меня не чуявший, а потому всецело поглощенный процессом терзаний мальца, был застигнут врасплох. В два прыжка оказавшись возле него, я с силой стал хлестать самодельным хлыстом, силясь попасть по языку. Но, к моему сожалению, тварь очень быстро очухалась, мигом отпустив свою жертву и ловко уворачиваясь от моих ударов.
Ночной мучитель оказался очень ловок и проворен. Его черный язык метался из стороны в сторону, норовя ужалить меня, схватить, и в какой-то момент он все же хлестнул в грудь с такой силой, что я отлетел к дальней стене, кубарем покатившись по полу и врезавшись в одну из груд награбленного.
Пока я, бранясь от боли и злости, выбирался из-под заваливших меня тюков, палок и кувшинов, я успел увидеть, что бука, шипя, медленно скрывается обратно под кроватью. Вот уже его и нет, лишь черный язык щелкнул в негодовании в воздухе пару раз. И улизнул следом во мрак.
Я поднялся, проклиная все на свете, подобрал бесполезный уже хлыст и подошел к ложу, где медленно затихал после кошмаров мальчишка.
Лучину получилось зажечь не сразу, руки немного дрожали, но все же когда мне удалось запалить огонек, то я поднес его к ребенку, чтобы осмотреть.
Все то же бледное лицо, тот же измученный вид.
Мельком я бросил взгляд на руку Ярчика. Ту самую, что еще недавно захлестывал черный язык буки.
Там, чуть выше запястья, еле угадывались пять красноватых пятнышек. Как от крапивы. А, нет, уже не пять. Я стоял над малышом и смотрел, как постепенно проявляется шестое пятно. Красная точка.
– Немного времени у нас осталось, Горын, – пробормотал я, зная, что мой спутник, притаившийся на посохе у входа, меня прекрасно слышит. – Точнее, совсем не осталось. Последняя ночь.
Я пожевал губами в раздумьях и добавил:
– Ты веришь в судьбу, друже?
Лучина начала коптить.
* * *
Когда на рассвете в хижину чуть ли не ворвалась Другавка, всклокоченная и явно не сомкнувшая глаз, я ждал ее, сидя на кровати подле сына.
Одного взгляда хватило атаманше, чтобы понять, что не все прошло гладко. Она приблизилась ко мне, сложила крепкие руки на груди и замерла в ожидании.
– Это бука, – сказал я негромко, бездумно поглаживая руку спящего мальчишки. Там, где виднелись алые пятна.
Женщина кивнула. Ждала.
– Из недобрых вестей, – продолжил я, понимая, что сейчас мне надо крепко держать ответ. От этого зависит моя жизнь. – Осталась последняя ночь. Потом…
Я помолчал.
– Потом всё.
Мельком глянув в лицо женщине, я понял, что все сказанное мной не имеет особого значения, что ждут от меня лишь одного: решения.
– Из очень недобрых вестей, – вздохнул я. – Бука потерял себя, вошел в раж, напитался донельзя, а потому очень силен. Здесь простые ведунские дела не помогут: не с простым ночным кошмаром уже дело имеем. Теперь только на тебя надежда… мать!
Другавка вздернула бровь так, что глубокая складка, залегшая над переносицей, разгладилась, разом смахнув маску суровой разбойницы.
– Как это – на меня? – хрипло шепнула она. – Да я эту тварь… изрублю! Только как? Ты научи, ведун! Голыми руками разорву… за Ярчика.
Ее ладони легли на боевые топорики, заправленные за поясную веревку. Замерли.
Я чуть подался вперед, к ребенку, поправил растрепанные волосы. И сам удивился этому ненужному, глупому жесту.
– Бука теперь силен, атаманша. Очень силен, – заговорил я не спеша, стараясь как можно лучше донести смысл сказанного. – Но нет силы крепче, чем материнская любовь. На все пойдет женщина ради своего чада. И тебе, Другавка, надо будет… увидеть буку, поверить в него!
– Я верю! – Жар ее дыхания обдал мне щеку. Атаманша резко склонилась, приблизилась почти вплотную. Крепкая рука ее больно сжала мое плечо. – Верю! Слышишь, ведун?
Я ждал именно этого. Не понимая сути сказанного мной, Другавка пошла самым понятным путем. Ведь кажется, что может быть проще:
