Лады путь неблизкий, – чуть погодя все же завел я разговор – то ли от скуки, то ли ради праздной болтовни. – Хорошо бы нам обойти Юза-острог по северу. Крюк, конечно, зато гору обойдем. Как думаешь?
– Может, и так, – хмыкнул череп.
Я вздохнул:
– Ты опять за свое?
Горын долго молчал, но внезапно его прорвало:
– Я вот не пойму, ведун, – затараторил он с жаром. – Вот говорил ты, мол, негоже нам Лихо вызывать, потому как беду можно накликать, людям вокруг аукнется. Радетель за мир этакий. А близ Кваса куда растерял свои устои, а? Уж кто-кто, а ты-то понимаешь, каких бед может натворить старик с его знаниями. Подвяжет по полям колоски аль над молоком шепотки дрянные наговорит, так мало не покажется. Мора, конечно, не будет лютого, городище крупное, но и немало семей может впроголодь год провести. И ты с такой вдруг легкостью на себя такую ношу взвалил… Отчего?
– Не пойдет на это старик, – вздохнул я, понимая, что дотошный череп теперь будет долго нудить. – От силы нестоячку наведет на тех молодчиков…
– Ты его видел! – перебил Горын. – Себя-то не обманывай. Чего-чего, а решимости тому было не занимать. Да и терять ему теперь нечего: дорогого самого лишился. А человек, у которого нет больше в мире смысла иного, кроме как мстить… тот страшных дел может наделать.
– То его выбор, – озлился я. – Не мое дело за каждым носиться, нос утирать. Его выбор! А коль Лихо вызову, то уже мое решение будет и последствия от сего на мои плечи лягут!
– Но хоть витязей предупредить мог… – еле слышно выдохнул мой спутник.
– Мог, – согласился я. – Но не предупредил. А потому…
Краем уха я успел услышать странный протяжный свист, невпопад вклинившийся в птичьи трели. А через миг мир вокруг меня поплыл и стал гаснуть.
Только на границе затухающего сознания казалось, что слышал я встревоженный зов Горына:
– Ведун! Веду-у-ун!
Да еще знакомый смех.
* * *
– Ну ты, Залазя, мастак! Голова!
Голоса.
Приглушенные, плывущие.
Я не сразу сообразил, где нахожусь. В висках глухо и противно ухало, а перед глазами было темно, и лишь теперь понял я, что натянули на меня мешок. Пытаясь прийти в себя, справиться с тупой болью, я все же догадался, что меня схватили и в данный момент куда-то тащат. Судя по всему, на волокушах или перетяжке из плаща, раз не набилось еще за пазуху полный шиворот травы, камней и земли.
– Ты уж сначала б смотрел, куда кистень мечешь, а? – Тот же голос, нудный и слегка писклявый, что поносил какого-то Залазю, все не унимался. – Наше счастье, что дорожник двужильный оказался, сразу к яге не отправился на поклон. Да еще и ведун! Двинул бы он концы, так нас если бы не гриди[1] княжьи со свету сжили, так местная погань взъелась!
– Да пошто он нам? – раздался угрюмый бас. В голосе говорившего за напускной грубостью таилось смущение и даже испуг. – Бросили б на дороге. Взять все одно с него нечего. И ведун опять же… Вот очухается, озлится, пакостей на нас нашлет.
– Ой, дурень, – вздохнул первый голос. – Да что ж он тебе, чаклун-злодей какой? Всяк знает, что ведуны во вред таинства свои не чинят!
То ли сказал говоривший это не так уверенно, то ли Залазя шибко верил в свою правоту, да только басовитый тут же пошел в атаку:
– Ага, не чинят! То ты не знаешь. Может, они хуже чаклунов! Опять же, всякий разумеет, что лихих людей ведуны не жалуют и завсегда сдадут витязям, коль случай будет такой!
– Тут твоя правда, – замялся нудный, но тут же осекся. – Но ты сам слышал Другавку. Сказала взять с собой, и точка! Догони ее, докажи, что неправа. Сунет тебе нож в брюхо – будешь скисать под сосенкой, размышлять о всяком. Она на это дело шустрая!
И оба замолчали, видимо, придя к единству мнений касательно некой Другавки, бабы, по всему видать, жестокой.
Раскачиваясь и болтаясь на невидимых сносях, я боролся с тошнотой и старался не забыться вновь. Почти сразу я обнаружил, что руки и ноги мои туго связаны, но, к счастью, посох обнаружился рядом. Уважили разбойнички, прихватили.
В том, что я попал именно к ватажникам, сомнений не было. И по повадкам, и по говору.
И по ноющей голове.
– Тьфу, глупость, – заговорил немного погодя Залазя, переходя отчего-то на гулкий шепот. – Комар, а Комар! Ты его вообще видел? Странный он. Вроде и очелье ремесленное, ведунское, а на палку череп насажен. Да и бороды почти нет. Хотя мужик уже. Уж не оборотень какой?
– Может, степняк? – с сомнением пробормотал первый разбойник. – Говорят, у них борода не растет.
– Мозга у тебя не растет, – не удержался, хохотнул басовитый. – Откуда ж в наших краях степняк-то? Да еще и пеший. Всякий знает, что степняки без лошади даже гадить не ходят.
– Разведчик?
– Ох и богатые у нас края, чтоб лазутчика слать! – Залазя проявлял немалую смекалку, и я стал тревожиться, понимая, куда могут завести подобные размышления. Тать народ простой, скорый на решения. Самые легкие. – Завидные места! Такие, что князь Плеглав в хлеву живет, что хоромами называет. Да и мы в лесах последних белок доедаем.
Затаив дыхание, я ждал, понимая, что для себя Залазя все уже решил. И не ошибся.
– Надо было его там оставить, – как бы между делом бросил он. – Или тут придушим. А Другавке скажем, что сдох ведун, не сдюжил. Что думаешь, Комар?
И мои носилки остановились.
Однако узнать, что по этому поводу думает писклявый Комар, никому не было суждено, потому что откуда-то издали раздался вкрадчивый женский голос:
– За моей спиной мои же наказы оспариваешь, Залазя? – В речи этой, тихой и спокойной, крылась властность и… беспощадность. Такая, что сейчас я, находясь и без того в незавидном положении, меньше всего хотел бы оказаться на месте басовитого Залази. – Так ты что ж оторопел? Коль не согласен, ты скажи. Можем раз на раз потягаться. Посмотрим, чья правда.
Я, лежа с мешком на голове, связанный и беспомощный, ощущал себя в большей безопасности, чем разбойник. Это, кажется, понял и прозорливый Залазя. Он замямлил торопливо:
– Другавка, барыня. Что ж ты, да как же я? Это мы шуткуем просто с Комаром. Пискля, скажи ты ей. – Сейчас басовитый очень спешил, понимая, что на кону его жизнь. – А как ты сказала, так и будет! Все сделаем, ведунчика доставим в ватагу. Комар, ну, скажи, да!
Тишина.
Только слышно, как голосят
