гудели от напряжения, а ведь только начали. Доски оказались неожиданно тяжёлыми и подавать их вверх было очень непривычно. Мышцы, незнакомые с такой работой враз начали наливаться слабостью.
Фэн взял у меня из рук доску, примерился, прибил. Потом посмотрел на меня и вдруг нахмурился, отложил молоток в сторону.
— Слушай, Ян. Ты только не обижайся, но я давно хотел спросить… Всё присматривался, думал — может, не мое дело. Но сегодня смотрю на тебя и понимаю: пора узнать.
— О чем? — я с трудом перевел дух, радуясь передышке и уселся возле штабеля досок. Хоть посидеть спокойно, ноги не трясутся, и сердце не колотится как бешеное.
— О тебе, — Фэн уселся прямо на краю крыши, свесив сверху ноги. — Я смотрю на тебя и удивляюсь. Парень ты вроде неглупый, работящий, голова варит как надо, а сил в тебе — кот наплакал. У нас даже совсем мелкие пацаны в трущобах и то выносливее, взять даже Шена. Он хоть и худой, а шустрый, как ящерица, и по деревьям лазает, и бегает быстро. А ты еле ноги передвигаешь.
Я промолчал. А что тут скажешь? Он прав на все сто. Я и сам знаю, что слабый, что любой местный подросток даст мне фору. Картина мелких пацанов, кулаками разбивающих камни в пыль врезалась мне в память. Но что мне прикажете делать? Сказать правду, что я вообще из другого мира и это тело, хоть и выглядит моим же в молодости, но мне досталось от доходяги? Не поверит. Или поверит, но тогда вопросов будет еще больше.
— И вот что я думаю, — продолжил Фэн, почесывая бороду и откусывая от своего куска. — Ты говорил, что с юга приехал, из какой-то глухой деревни. Но там что, совсем не культивируют? Совсем-совсем? Даже азов не знают? У нас тут в городе даже нищие и те знают, что есть культивация, что есть практики, что можно стать сильнее. Кто-то пробует, кто-то нет, но хотя бы слышали. А ты как будто с Неба свалился.
Я замялся. Легенду нужно было прорабатывать на ходу, причем так, чтобы Фэн поверил. Слишком уж он был проницательным.
— Понимаешь, Фэн… — начал я, собираясь с мыслями. — Там, откуда я родом, все по-другому. Деревня наша — такая глушь, что даже слухи о культивации доходят редко. Леса кругом, болота, никто к нам не забирается. Живут там простые смертные, пашут землю, скотину разводят. Никаких школ, никаких трактатов. Максимум, кто-то из стариков помнит какие-то дыхательные упражнения, которые деды им передали, но толком никто не знает, зачем они и как их правильно делать. Говорят, для здоровья, для долголетия. Но чтобы силу давали — такого никто не видел.
Фэн слушал внимательно, не перебивая, кивая, словно узнавая что-то знакомое.
— А родители твои? — спросил он. — Они что, тоже не практиковали? Или, может, кто из старших родственников?
Я покачал головой, тут даже врать не придётся.
— Я сирота, Фэн. Родителей не помню. Совсем. Даже лиц их не знаю. В деревне меня чужие люди растили, из милости. Кормили, за что им безмерно благодарен, но до учений ли им было? У них своих забот хватало: пахота, сев, урожай, скотина, дети малые. А когда подрос, подался в люди, решил, что здесь, в больших городах, смогу чего-то добиться. Думал, может, работу найду, может, в ученики к кому пристроюсь. По пути чего только не насмотрелся, но вот знаний о культивации не нажил. Не до того было — выжить бы.
— Сирота, значит, — Фэн вздохнул, и в его глазах появилось что-то теплое, отеческое. — Тяжело это. Я своего отца хоть и рано потерял, но хоть помню его, хоть чему-то он меня успел научить. Ремеслу, жизни, уму-разуму. А ты, выходит, совсем один. Как перекати-поле: куда ветер подул, туда и покатился.
— Один, — кивнул я. — Потому и приходится выкручиваться. Головой работать, а не силой. Силы у меня нет, так хоть соображать надо, чтобы не пропасть.
Фэн задумался, глядя вдаль, на горные пики, увенчанные пагодами, потом перевел взгляд на меня, и в глазах его появилась странная решимость. Будто он принял важное решение и теперь сомневается, правильно ли поступает.
— Слушай, Ян, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова. — Я тут подумал… Ты парень хороший, я к тебе привык уже. Как ты там говорил? Каллека?
Я прыснул от смеха.
— Коллега!
— Ага, точно, коллега. Всё забываю. В общем, парень ты хороший, вот Шена даже пригрел несмотря на то, что он тебя ограбил, хотя мог бы и выгнать, и никто не осудил. А ты не выгнал, взял к себе, заботишься о нем. И готовишь так, что пальчики оближешь, я такого вкусного мяса даже в дорогих харчевнях не пробовал. Но жизнь наша, сам видишь, опасная штука. Тут расслабляться нельзя.
— Это я уже понял, — усмехнулся я, вспоминая всё произошедшее за последнее время безумие.
— И вот что я скажу, — Фэн подался вперед, понизив голос, словно боялся, что нас кто-то подслушивает. Даже оглянулся по сторонам для верности. — Быть смертным в нашей деревне, все равно что ходить по тонкому льду. В любой момент можешь провалиться. Любой практик, даже начинающий, может тебя убить одним щелчком, и ничего ему за это не будет. Закон на стороне сильных, тут как в лесу: кто сильнее, тот и прав. Я вообще удивлён, что ты как-то до нашей деревни добрался, а потом и в лесу выжил. Одним словом, поцелованный Небесами. Видать, у тебя судьба такая — выживать вопреки всему.
— Я знаю, — ответил я. — И что ты предлагаешь? Просто так, от доброты душевной, такие вещи не говорят.
Фэн помолчал, покусывая ус, потом решительно тряхнул головой.
— Я предлагаю научить тебя тому, что знаю сам. Я, конечно, не великий мастер, не глава влиятельного клана, всего лишь практик среднего уровня укрепления стадии очищения тела, но азы знаю. И у меня есть кое-что…
Он замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Потом махнул рукой — будь что будет.
— Ладно, чего уж там. В этой деревне у многих есть что-то особенное. У меня от отца остались старые свитки, трактаты по культивации. Он их когда-то давно купил у одного странствующего практика, тот в долгах погряз и продавал все, что было. Отец мой не особо грамотный был, еле-еле по слогам читал, но свитки сберег, думал, что мне пригодятся. Думал, может, я великим культиватором стану, клан свой создам. А я… — Фэн вздохнул, и в этом вздохе была горечь несбывшихся надежд. — Я их открывал пару раз, почитал, да
