— От меня это не зависит,— отвечал Гаранин.
— Не упустите шанс, Гаранин,— настаивал Поздняков.
— Начальству видней.
Меня занимал Перикл. То норовит уйти, то поворачивается боком. Гаранин и Поздняков загадочно посмеивались, как двое, которым известно то, чего не знал третий.
— Ну, ну...— командир взвода управления уже не шутил,— дела-то вон какие,— и ко мне: —Товарищ лейтенант, война ведь не за горами... Первый удар для нас уготовлен, в солнечное сплетение... запрещенный правилами...
Перикл вздрогнул подо мной, без видимых причин поднялся на дыбы и в ответ на поводья рванул с диким ржанием. Удила он закусил намертво и несся во весь опор в сторону видневшегося вдали леса. Ну, нет, раз лошадь не подчинялась всаднику, тот вправе ввести в действие трензель и силою поводьев разомкнуть ей челюсти.
Боль, причиненная трензелем, привела жеребца в бешенство. По-бычьи наклонив голову, он вздрогнул всем корпусом и внезапно завалился на передние ноги.
— Бросай стремя...— вскричали Гаранин и Поздняков в один голос.
* * *
Курсанты, проходившие в мое время службу в 1-м дивизионе Сумского артиллерийского училища, несомненно, помнят строевую лошадь по кличке Дикарь. Время от времени он делался по-настоящему диким. Хватит зубами полу длинной курсантской шинели, иногда и колено зазевавшегося всадника и стоит как ни в чем ни бывало. Много знал Дикарь хитрых и почти по человечьи коварных уловок. На утреннюю чистку дневальные выводили его на двух недоуздках, и не всякий раз удачно.
Под стеной наших конюшен — коновязь — ряд бетонных кормушек с кольцом для привязи. Вес каждой — около ста пятидесяти килограммов. Бывало, Дикарь сорвет кормушку и мчится галопом к домам начсостава. Женщины визжат, дети бросаются в подъезд. К Дикарю не подступиться. Кормушка на чембуре раскачивалась и могла зашибить на смерть.
Только один человек управлялся с Дикарем — сержант сверхсрочной службы Луценко, ведавший фуражным складом и каптеркой — помещением, где хранилась амуниция. На нем списанное курсантское обмундирование, тщательно отремонтированное, сапоги со шпорами. Опрятный, чисто одетый, затянутый ремнем сержант выглядел безупречно, как полагалось младшему командиру, держался всегда тактично и среди курсантов слыл бывалым парнем и знатоком жизни. Все свое время начальник склада — он же фуражир — проводил на конюшне либо рядом, в кузнице. Никто не мог сказать, когда он занимался личными делами — ежедневно являлся к подъему лошадей, в пять тридцать, и уходил после отбоя.
Всякий раз, когда сержант Луценко переступал порог конюшни, Дикарь настораживался, уши — торчком, будто слушал звон сержантских шпор. Окликнув жеребца, сверхсрочник заходил в стойло, иногда подбросит в кормушку полсовка овса.
Обыкновенно Дикарь шалил по утрам. Сержант, если бывал поблизости, без особого труда умел усмирить коня и спокойно направлял, куда следовало. Но когда Дикарь срывался, то на свободе он уже не признавал никого.
Нередко из-за Дикаря задерживалась утренняя чистка. Нарушение распорядка дня приравнивалось к серьезным происшествиям и долго потом служило предметом для толков. Тем не менее курсанты неохотно прибегали к услугам сверхсрочника, полагая, что это ущемляет их воинские чувства.
Ветеринары училища неоднократно ставили вопрос о списании Дикаря. Но должностные лица штаба артиллерии Киевского особого военного округа, ведающие учетом службы конского состава, медлили. Дикарь — конь крепкий, а исправлять экстерьер — дело командиров. В общем Дикарь оставался в строю и приносил много хлопот курсанту, за которым был закреплен, лицам наряда и всем, кто имел хоть какое-то отношение к коням.
Однажды в погожий осенний день утром 1-й батарее была объявлена тревога. Лейтенант Патаман— командир нашего взвода,— будучи человеком истинно военным, умел предугадать намерения старших и, не ожидая очередных сигналов, отправил двух курсантов — Александра Матюху и меня — на конюшню, пока не подошли другие взводы, для получения попон, брезентовых ведер и всего прочего, что обыкновенно укладывается в саквы.
Матюха стал ждать перед закрытой каптеркой, а я занялся поисками сержанта Луценко и нашел его на конюшне 13-й батареи. В это время два курсанта-дневальных выводили Дикаря. Луценко наблюдал из дальнего конца конюшни. Дикарь брыкался, дневальный, тот, что был на моей стороне, не удержал чембур. Конь, привстав на дыбы, лягнул копытом другого дневального и поволок, срываясь на рысь. Луценко, заложив пальцы за ремень, не шевелился, я заметил на его лице улыбку. Дикарь, раздувая ноздри, надвигался, никого рядом не было. Если упустить, сверхсрочник имел бы повод обвинять меня, курсанта, в трусости. Что было делать? Дикаря удержать уже нельзя. Подхватив оброненный чембур, я вскочил на коня.
Из конюшни ход вел в тамбур — обширное помещение с высоким потолком, служившее зимой сенником. Изогнувшись, Дикарь ринулся в дверь, и я едва успел пригнуть голову, чтобы не удариться о дверной косяк.
Остались слева кузница, магазин военторга, швейные мастерские. Высекая искры на мостовой, конь шел карьером. Под липами перед КПП повернул к жилым корпусам начсостава.
Тщетно я старался придать скачке хоть какое-то направление. Не меняя аллюра, конь несся к главному зданию. А навстречу — строй. 1-я батарея повзводно спешила на конюшни. Навьюченные оружием и приборами, мои товарищи изумленно поворачивали головы.
Может быть, под действием чембура, который я тянул что было сил, занятый только тем, чтобы удержаться, или по своей воле, но Дикарь сделал поворот. Я очутился на строевом плацу. В разных концах его две-три батареи занимались строевой подготовкой — близился ноябрьский парад.
На территории училища тогда не было такой концентрации зданий, всех нелепейших заборов и перегородок, куриных домиков, именуемых важно караульными городками. Вдоль ограды стояло несколько домов начсостава, и все пространство до КПП занимал строевой плац — по тем временам совершенно необходимый в боевой подготовке.
Дикарь проскакал мимо колонн главного корпуса, которые среди курсантов почему-то считались чуть ли не священными, и по тротуару бешеным галопом пошел к вещевым складам. Здесь стоял построенный еще сахарозаводчиком Терещенко участок стены из полированного камня, ограждавший территорию в те времена, когда училище было кадетским корпусом. Предпринятая перед угловой башней попытка унять бег подняла коня на дыбы, потом он повалился наземь, катался с боку на бок, всхрапывал и ржал. Чембуры — один оборвался под кованым копытом Дикаря, другой выскользнул из моих рук. Вцепившись в гриву, я вскакивал на коня всякий раз раньше, чем он срывался в бег. Упустить Дикаря на виду трехсот курсантов — нет, это было бы величайшим позором для меня, моих товарищей, 13-го классного отделения и всех, кто был свидетелем этой дикой скачки. Дикарь носил меня по территории от «стены Терещенко», как называли это место курсанты, к зданию котельной, к вещевому складу и к домам начсостава. Не знаю, как мне удалось поймать оброненный чембур. Снова перед глазами конюшни. Наша батарея седлала коней.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
