Судя по воплям, которые издавали то Страхов, то мамаша, то кошка, то нервные боты «электрика Петрова» (сам он молчал, как и положено мертвецу), пикировала пчела не просто так, а жалила эту публику почем зря.
И снова этого никто не замечал… Впрочем, и народу-то в этот миг не оказалось на улице, замечать было просто некому.
Однако, увидав, что Зойка замерла и остолбенело разглядывает причудливую кучу-малу, пчела оставила ее преследователей в покое и, не то визжа, не то жужжа, ринулась к ней. Желтые выпученные пчелиные глаза были полны злости, а из плоского, как бы шерстяного рта торчало заостренное жало, готовое тяпнуть, да так, что мало не покажется.
Будь у Зойки время, она задумалась бы над тем, каким образом можно видеть лицо пчелы. Но времени на такие глубокие размышления совершенно не имелось. Она лишь мельком удивилась: ведь пчелы, согласно каким-то там законам природы, погибают, ужалив человека или животное и оставив в его теле свое жало. А эта ничего: нажалила Страхова с компанией — и жива-живехонька, летит и летит, еще и Зойку норовит тяпнуть…
Может, потому, что те, кого она жалила только что, не были ни людьми, ни животными? Жуткарями они были… А если она тяпнет вполне человеческую Зойку, законы природы все же сработают? И пчела падет мертвой?
Вопрос такой: не падет ли рядышком и мертвая Зойка?
Ставить такой опыт и жертвовать собой ради каких-то там законов природы не было ни малейшего желания. Поэтому Зойка опять припустила со всех ног, подгоняемая пчелой, которая мелькала то справа, то слева, взвизгивая особенно грозно, стоило хоть чуть-чуть замедлить бег или споткнуться.
Через несколько минут пчела исчезла, и Зойка остановилась перевести дух, в безумной надежде, что все кончилось.
Надежда и в самом деле оказалась безумной: Страхов и его травмоподельники приближались, а пчела пыталась их задержать.
Так она и металась, то атакуя преследователей, то гоня вперед Зойку, и наконец до девчонки, которая почти одурела от страха и стремительно бега, но все же не вполне утратила мыслительные способности, дошло, что пчела гонит ее не просто так, в какое-то там неведомое «вперед», а подгоняет к дому.
К Зойкиному понятно, не к своему, пчелиному! Спасибо и на том! Хотя… вряд ли слово «спасибо» в данной ситуации вообще уместно…
Зойка бежала какими-то закоулками и проходными дворами, которые сократили путь раз в десять и о которых она раньше не имела ни малейшего представления, бежала с невероятной скоростью, и угол Ошарской и Горького, где стоял родной дом, неуклонно приближался.
То есть что, она ведет весь этот ужас к себе?! — вдруг осознала Зойка. Нет, нельзя, это невозможно! А как же соседи? А как же мама?!
Очень может быть, что она и не заметит команду Страхова, как не заметили те парни, которые посоветовали Зойке не ломать ноги, как не замечали и немногочисленные прохожие, которые изредка попадались навстречу. Ведь никто из них наутек не бросался, в ужасе не орал, в обморок не грохался, мобильники не выхватывал, чтобы позвонить в милицию, «Скорую», МЧС, пожарным или чтобы снять диковинное зрелище на видео и отправить в какую-нибудь программу новостей или прямиком на ТВ-3… Да, возможно, жуткарей мама и не заметит. Но разве она не заметит того, что останется от Зойки, когда жуткари настигнут ее и над ней поработают гипсовые бинты старухи, щупальца кошки, черви из глаз Страхова?
Даже представить страшно…
Мама этого не переживет, точно не переживет! Или умрет на месте, или сойдет с ума…
Нет, лучше, как Иван Сусанин, пожертвовать собой. Завести этих чудовищ в какой-нибудь укромный закоулок и там героически принять смерть.
Хорошо бы, мрачно подумала Зойка, если бы ее вовсе уничтожили, если бы даже следа от нее не осталось, если бы никто никогда не узнал о ее ужасной судьбе. Тогда у мамы осталась бы надежда, что Зойка когда-нибудь вернется, скажет: «Приветики!», бросится на шею, поцелует, а потом осторожненько сожмет пальцами уголочки маминого рта, чтобы губы собрались в смешную трубочку, и потребует: «Скажи «лимончик»!»
От милых сердцу воспоминаний она расслабилась было, даже слегка всплакнула и замедлила свой нереально стремительный бег, но тут же пчела яростно зажужжала рядом — и ноги сами понесли Зойку к дому, совершенно против ее воли.
Да, Сусанину в свое время приходилось куда легче! Рядом с ним не было этой неутомимой пчелы!
Умом-то Зойка хотела увести преследователей к заброшенным сараям: там в высоченной полыни можно пятнадцать кровавых преступлений совершить — и об этом даже не узнает никто, — однако тело и, главное, ноги ей уже совершенно не повиновались. Тело знай отшатывалось, когда пчела возникала то справа, то слева, гоня Зойку к дому, а ноги с невероятной скоростью несли ее и несли, и вот уже внесли во двор, вогнали, можно сказать, в подъезд и начали поднимать по лестнице.
Правда, сильно высоко не подняли. На площадке между первым и вторым этажами, около почтовых ящиков, как раз напротив фигуры, нарисованной красной краской на стене, пчела вдруг взревела дурным голосом прямо за Зойкиной спиной, словно норовила ужалить ее в затылок.
Зойка ломанулась куда глаза глядят — а глаза ее в это мгновение глядели прямо на фигуру. Зойка прильнула всем телом к красным линиям и… ощутила, что стена мягко прогнулась под ее телом, принимая его, будто некий вертикальный батут, а потом батут разверзся — и Зойка, с трудом удержав равновесие, куда-то вбежала… в какой-то тихий белесый туман.
Туман мигом потемнел и еще более сгустился, как будто его возмутило, что Зойка оказалась в нем. Или, наоборот, обрадовало. Может, кому-то и известно, как туман выражает те или иные чувства, но Зойка про это знать не знала. Она даже не подозревала, что какие-то чувства у тумана вообще имеются!
Однако он из мутного воздуха превратился в какой-то туманный кисель или кисельный туман, кому как больше нравится.
Белый такой, как молоко. Молочный кисель — это ужжжас…
Как ни странно, в этом молочном киселе оказалось возможно дышать.
Зойка замерла. Она была рада возможности передохнуть и, хотя продолжала затравленно озираться, совершенно ничего не видела. Это было плохо. Но во всяком «плохо» всегда есть и свое «хорошо». Если она не видит никого, то, наверное, и ее никто не видит: ни враги, Страхов со своими безумными жуткарями, ни пчела, которая была не понять кем, другом или врагом. Такое ощущение, что она Зойку спасала от Страхова и прочих уродов — физических, но, несомненно, и моральных! — для того, чтобы загнать ее в этот кисель. И, сочтя свою миссию выполненной, она исчезла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
