дангарские глаголы меняли форму от времени, и еще от непойми чего. Но Рэда это не смущало. После той науки, которую он уже одолел, дангарский язык – мелочь!
Вскоре он осмелел достаточно, чтобы выйти за пределы обиходных разговоров. И стал расспрашивать о волнующем: о вере.
- Правда ли, что все у вас сильно верят?
Для пояснения он указал на икону и молитвенно сложил руки.
- О, да! Без веры жить очень тяжело!
- Все верят? И камни, и вольные, и дворяне, и рыбаки?
Он показал цепи на шее, удочку в руках, птичек на мундире.
- Все хорошие люди верят. Бывают бандиты и злодеи, но их мало. У кого светлая душа – тот верит!
- Тогда объясни мне, любимая: в чем проблема вырыть шёнбрун? Я вот напрягся, поверил – и сразу получилось. А все ваши верят с самого детства! Отчего ж никто не выкопал?
Конечно, Рэд не мог сказать по-дангарски так мудрено. Нехватку слов он восполнил жестами: молился Сеятелю, потом копал, снова молился, снова копал.
Грета кивнула:
- Да, да, молились! У многих был такой цуштанд. Один мужик даже голос сорвал – перед каждой лопатой молился. Но не вышло.
Рэд ответил:
- Ты не поняла. Молиться одно, а верить – другое. Я никогда вашему Сеятелю не молился, я и слов-то не знаю.
- Я тебя научу! Слушай, любимый...
- Нет, потом. Сейчас объясни: я поверил в себя и смог. А другие почему не верят?
Чтобы она поняла, Рэд показал так: сперва помолился и указал на Сеятеля, потом помолился – и ткнул себе пальцем в грудь.
Грета возразила:
- Нет, нельзя верить в себя. Только в бога!
- Ха-ха. Я же верю.
- Нет, любимый, ты тоже в бога веришь, не в себя.
Он удивился:
- Как так?
Грета долго собиралась с мыслями, чтобы объяснить. Даже спалила пирог в печи, пока размышляла. Наконец, она придумала способ, взяла мел и стала рисовать.
Один человечек, второй человечек, третий, четвертый. Все с лопатами. Сеятель с неба смотрит на всех. Один копает – крестик. Другой копает – крестик. Третий копает – крестик. А на четвертого бог направил сверху белый луч. И тогда у него, у четвертого, брызнуло сияние из-под лопаты.
- Погоди... Хочешь сказать, Сеятель меня выбрал, или вроде того? Я для него как бы этот, избранный?
Грета нагнулась и поцеловала руки Рэда.
- Да нет же, ерунда! Сеятель меня не выбирал. Я в него даже не особо-то верю. Я верю в себя, понимаешь?
- Нет, в него, - ответила Грета со счастливой улыбкой.
- Крабья чушь!
Она тоже часто расспрашивала Рэда, но совсем на другую тему.
- Любимый, я похожа на каталиек?
- Вовсе нет. Они одни, ты другая.
- А какие они?
- Худые, смуглая кожа, темные волосы...
- Они красивее меня?
Вообще-то Рэд не очень любил такие разговоры. Не слишком много он имел опыта с девушками и толком не знал, как на такое отвечать.
- Слушай, зачем ты вечно спрашиваешь? А если я спрошу: у меня хозяйство длинней или короче, чем у других мужиков?
Без малейшего стеснения Грета все разложила по полочкам. В среднем у дангарцев вот такой по длине и вот такой по толщине. Чем выше парень, тем обычно длиннее. А Рэд выше любого дангарца в лагере, вот она и подумала при встрече, что у него будет длиной с кочергу. Но оказалось, у него всего-то с две ее ладошки. Выходит, в Каталии длина хозяйства не зависит от роста. Очень странно!
Рэд промычал:
- Гм... - и залился краской.
Грета спросила:
- А теперь-то скажи про каталиек!
Он скопировал ее подход к вопросу и объяснил чисто математически. Каталийки обычно бывают худосочны – поскольку любят танцевать, а еще много работают. Ножки у них стройные, это да, но бедра и груди сильно уступают той пропорции, что имеется у Греты.
Но он не сбил ее с толку:
- Я не про размер говорю, а про красоту. Кто самая красивая девушка, какую ты встречал?
Этот вопрос попал в больное место. Рэд поморщился, и Грета заметила, и теперь уж темнить не имело смысла.
- Самая красивая была лишь наполовину каталийкой, а на вторую – муаркой, или что-то вроде. Я встретил ее на корабле в последнем своем плаванье. Если поставить ее рядом с другими сеньоритами, то это как... как будто заморскую птицу с вот такими перьями принести в курятник.
Грета изменилась в лице.
- И ты с нею...
- Нет, не волнуйся, ничего такого. Во-первых, она замужем. А во-вторых... знаешь, говорят: красотка на судне – всегда к беде. Вот так и вышло.
- Ты ее любишь?
- Нет. Ты спросила: кто самая красивая? О любви речь не шла.
- А другую – любишь? Ждет тебя девушка в Лаэрте?
Печаль затуманила ему глаза.
- Милая, я сына люблю. И даже не знаю, жив ли он. Ты отправила мое письмо. Если оно дошло в срок, то должен быть жив.
Грета тоже взгрустнула вместе с ним, даже уронила слезу.
Потом все-таки спросила:
- А маму сына – любишь?
- Кара – обреро тени, девушка твоего ремесла. У нее доброе сердце. Но я был бы дураком, если б ее полюбил, а она – дурой, если б полюбила меня.
Почему-то Грета расплакалась, и Рэду пришлось ее утешать.
- Да успокойся, глупая! Ты намного лучше, чем Кара, и я тебя люблю, слышишь? Честно говорю! Ты должна мне верить. Я, черт возьми, выкопал шёнбрун!
Все чаще и чаще они обсуждали будущее. Рэд планировал вырыть шёнбрун и двинуть в Каталию. Там он заберет сына у Кары, закончит с нею все дела, и поженится с Гретой. Ремесло у Рэда такое, что может помешать семейной жизни, но к счастью, теперь-то он освоил новое! Возьмет и выроет в Лаэрте целительный шёнбрун. Такого во всей Каталии еще не видывали. Цену назначит умеренную, чтобы не только донам, а и трудягам по карману. На эти средства они с Гретой построят дом и славно заживут. Наверное, придется перейти в эсферу Медицины, но это не беда: по правде, Элига уже утомила Рэда своими капризами. А потом он научит Грету, как правильно верить, и она тоже выроет свой шёнбрун – например, такой, чтобы легко рожать детей. Посмотрит беременная сеньора – роды пройдут, как по маслу,
