ноги на ногу, — ему хотелось бы пройтись туда-сюда, но это было невозможно. Война близится — в этом он и прежде не сомневался, зная, что Бонапарт не пойдет на уступки. Но до сих пор Хорнблауэр беспечно полагал, что в море его не отправят до объявления войны, что у него есть две-три недели, пока тянутся последние безуспешные переговоры. Он просчитался и теперь горько себя корил. То, что у него хорошая команда — первый урожай вербовки, что судно можно быстро подготовить к плаванию, что оно мало и не имеет веса в общем балансе сил, даже то, что у него неглубокая осадка и оно, следовательно, пригодно для поставленных Корнваллисом задач, — все должно было предупредить Хорнблауэра, что его отправят в море при первой возможности. Он обязан был это предвидеть — и все же не предвидел.
Вот первая горькая пилюля, которую надо проглотить. Теперь предстоит разобраться, почему же он просчитался. Ответ Хорнблауэр знал с самого начала, но — и за это он презирал себя еще сильнее — не хотел себе признаваться. И все же это так. Он заставил себя не думать о скором отплытии из-за Марии. Не хотел огорчать ее и потому не позволял себе заглядывать далеко в будущее. Он бездумно плыл по течению в надежде, что счастливая случайность спасет его от необходимости нанести Марии такой удар.
Здесь Хорнблауэр резко себя одернул. Счастливая случайность? Чушь. Он командует своим собственным кораблем, и его посылают на передовую. Это блестящая возможность отличиться. Вот это и есть счастливая случайность — досадным невезением было бы остаться в порту. Хорнблауэр почувствовал хорошо знакомую дрожь возбуждения при мысли об опасности, о том, что придется рисковать репутацией — и жизнью, — выполняя долг, завоевывая славу и (что еще важнее) укрепляясь в собственных глазах. Он пришел в себя: он видит вещи в нормальных соотношениях. Он прежде всего флотский офицер и лишь потом — женатый мужчина. Но… но… от этого не легче. Ему все равно придется вырываться из Марииных объятий.
Дольше стоять в дверях было бы неприлично. Надо вернуться, несмотря на душевное смятение. Хорнблауэр вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
— В «Военно-морской хронике» будет неплохо выглядеть, что главнокомандующий провозгласил тост за молодую чету, — говорила миссис Мейсон. — Ну, Горацио, у некоторых ваших гостей пустые тарелки.
Хорнблауэр все еще пытался изображать радушного хозяина, когда увидел в дальнем конце комнаты озабоченное лицо трактирщика, — только со второго раза стала понятна причина его появления. Он впустил в комнату нового рулевого со шлюпки «Отчаянного» — Хьюитта. Тот был маленького роста, и Хорнблауэр сначала его не заметил. Нехватку роста Хьюитт восполнял широченными плечами, а лицо его украшали великолепные черные бакенбарды, вошедшие недавно в моду у обитателей нижней палубы. С соломенной шляпой в руке, он враскачку вошел в комнату и, козырнув, протянул Хорнблауэру записку. Адрес был написан рукой Буша — как положено, хотя и несколько старомодно: «Горацио Хорнблауэру, эсквайру, капитану и капитан-лейтенанту». Пока Хорнблауэр читал, собравшиеся молчали — немного невежливо, на его взгляд.
Шлюп Е. В. «Отчаянный».
2 апреля 1803 г.
Сэр, я узнал в доке, что первый лихтер готов к нам подойти. Повышенная оплата для докеров не разрешена, посему работа закончится не раньше заката. Я почтительно предполагаю, что мог бы поруководить погрузкой, коль скоро Вы не сможете вернуться на борт.
Ваш покорный слуга
У. Буш
— Шлюпка в Салли-порт? — спросил Хорнблауэр.
— Да, сэр.
— Хорошо, я буду там через пять минут.
— Есть, сэр.
— Ой, Горри, — укоризненно сказала Мария. Нет, это было разочарование, не укоризна.
— Моя дорогая… — начал Хорнблауэр.
Он подумал было процитировать «Ты не была б мне так мила…»[60] и тут же отказался от этой мысли — вряд ли его жене пришлась бы по душе эта строчка.
— Ты возвращаешься на корабль, — сказала Мария.
— Да.
Не может он оставаться на берегу, когда надо работать. Сегодня, подгоняя матросов, он загрузит не меньше половины припасов. Завтра они всё закончат, а если артиллерийский склад поддастся на уговоры адмирала, то успеют загрузить и боеприпасы. Тогда он сможет послезавтра на рассвете выйти в море.
Хорнблауэр принужденно улыбнулся Марии, стараясь не думать, что его ждут приключения и возможность отличиться.
— Я вернусь вечером. Ничто не удержит меня вдали от тебя, дорогая, — сказал он, положил руки ей на плечи и звучно поцеловал.
Все захлопали — это был способ внести немного веселья в происходящее. Под общий хохот Хорнблауэр удалился. Пока он торопливо шагал к Салли-порту, две мысли постоянно переплетались в его мозгу, словно змеи на медицинской эмблеме, — как безудержно любит его Мария и что послезавтра он будет в море командовать собственным кораблем.
II
Видимо, кто-то уже несколько минут стучал в дверь спальни — Хорнблауэр слышал стук, но со сна не обращал на него внимания. Тут щелкнула задвижка, открылась дверь. Мария, неожиданно проснувшись, в испуге ухватилась за него. Хорнблауэр окончательно проснулся. Сквозь тяжелый полог пробивался слабый свет. По дубовому полу спальни прошаркали шаги, и пронзительный женский голос сказал:
— Восемь склянок, сэр. Восемь склянок.
Полог приоткрылся, впуская свет (Мария вцепилась еще крепче), и тут же закрылся, как только Хорнблауэр обрел голос:
— Очень хорошо. Я проснулся.
— Я зажгу вам свечи, — произнес голос.
Женщина прошаркала в другой конец спальни, свет за пологом стал ярче.
— Какой ветер? Каково направление ветра? — спросил Хорнблауэр.
Он совсем проснулся и чувствовал, как забилось сердце и напряглись мускулы, стоило вспомнить, что означает для него это утро.
— Вот этого я вам сказать не могу, — сообщил голос. — Я румбов читать не умею, а все остальные спят.
Хорнблауэр раздраженно фыркнул, злясь, что остается в неведении относительно столь жизненно важной информации. Он, не задумываясь, собрался сбросить одеяло и пойти посмотреть самому. Однако Мария крепко прижималась к нему, и он понял, что не может так бесцеремонно выпрыгнуть из постели. Следовало выполнить обязательный ритуал, пусть и ценой промедления. Он поцеловал Марию, она вернула поцелуй пылко, но не так, как прежде. Он почувствовал у себя на щеке влагу, однако то была единственная слеза — Мария уже взяла себя в руки. Хорнблауэр обнял ее уже не по обязанности, как минуту назад, а с более искренним чувством.
— Мы расстаемся, милый, — прошептала Мария. — Милый, я знаю, ты должен идти. Но… но… я не знаю, как буду жить без тебя. Ты…
В груди Хорнблауэра волной поднялась нежность, а вместе с ней
