часы. Губы ее задрожали, глаза увлажнились, но она сдержала себя.
— Я надену плащ, — сказала Мария и выбежала из комнаты.
Вернулась она почти сразу, в сером плаще. Лицо ее закрывал капюшон. В руках она держала бушлат Хорнблауэра.
— Вы нас покидаете, сэр? — спросила старая служанка, заходя в гостиную.
— Да. Мадам рассчитается, когда вернется, — сказал Хорнблауэр. Он вытащил из кармана полкроны и положил на стол.
— Спасибо большое, сэр. Счастливого пути вам, сэр, и призовых денег в изобилии.
Ее напевный голос напомнил Хорнблауэру, что она видела сотни флотских офицеров, уходивших из «Георга» в море. Быть может, она помнит еще Хоука и Боскауэна[61].
Хорнблауэр застегнул бушлат и взял мешок.
— Я позову конюха, он проводит тебя обратно с фонарем, — сказал он заботливо.
— О нет, не надо, пожалуйста, милый. Здесь так близко, и я знаю каждый камень, — взмолилась Мария.
Это была правда, и он не стал настаивать.
Они вышли на морозный утренний воздух. Даже после слабого света гостиной глазам пришлось привыкать к темноте. Хорнблауэр подумал, что, будь он адмиралом, даже известным капитаном, его не отпустили бы так запросто: трактирщик с женой наверняка встали и оделись бы, чтобы его проводить.
Они свернули за угол и стали спускаться к Салли-порту. Хорнблауэр с неожиданной остротой осознал, что идет на войну. Заботы о Марии отвлекли его на время, но сейчас он снова поймал себя на том, что возбужденно сглатывает.
— Дорогой, — сказала Мария, — у меня для тебя маленький подарок.
Она что-то вынула из кармана плаща и вложила в его руку.
— Это всего-навсего перчатки, дорогой, но с ними моя любовь, — говорила она. — За такое короткое время я не могла сделать ничего получше. Я бы хотела тебе что-нибудь вышить — я бы хотела сделать что-нибудь достойное тебя. Но я шила их с тех самых пор, как… как…
Продолжать Мария не могла. Она выпрямилась, чтобы не расплакаться.
— Я буду думать о тебе всякий раз, как буду их надевать, — сказал Хорнблауэр. Он надел перчатки, хотя с мешком в руках делать это было неудобно. Перчатки были очень красивые, толстые, шерстяные, с отдельными большим и указательным пальцами. — Они в точности на меня. Спасибо тебе за заботу, дорогая.
Они дошли почти до причала. Скоро испытание останется позади.
— Семнадцать фунтов у тебя? — задал Хорнблауэр ненужный вопрос.
— Да, спасибо, дорогой. Я боюсь, это слишком много…
— И ты сможешь получать половину моего жалованья, — резко, чтобы не выдать своих чувств, продолжал Хорнблауэр. Потом, поняв, что говорил слишком уж резко, добавил: — Пора прощаться, милая.
Он выдавил из себя это непривычное слово. Вода у пристани стояла высоко. Это означало, что сейчас прилив, — он учитывал это, отдавая приказы. Стало быть, он сможет воспользоваться отливом.
— Милый! — воскликнула Мария, поднимая к нему лицо.
Он поцеловал ее холодные губы. Снизу доносились мужские голоса и знакомый стук весел на банках: команда шлюпки их заметила. Мария слышала это не хуже Хорнблауэра и поспешно отстранилась:
— До свиданья, мой ангел.
Больше не о чем было говорить, нечего делать. Конец одного короткого жизненного эпизода. Хорнблауэр повернулся прочь от Марии, прочь от мирной, штатской семейной жизни к полной опасностей жизни военной.
III
— Стояние прилива, сэр, — объявил Буш. — Отлив начнется через десять минут. Якорь выбран до панера, сэр.
— Спасибо, мистер Буш.
В сером предрассветном сумраке можно уже было различить лицо Буша. Рядом с ним стоял Проуз, исполняющий обязанности штурмана, старший подштурман. Он наравне с Бушем претендовал на внимание капитана. Согласно адмиралтейским инструкциям Проузу поручалось «вести судно из порта в порт под руководством капитана». Но отсюда никак не следовало, что Хорнблауэр не должен предоставлять другим офицерам случая попрактиковаться — скорее наоборот. И вполне возможно, даже очень вероятно, что Проуз, прослуживший на флоте тридцать лет, будет пытаться перехватить руководство кораблем у молодого и неопытного капитана.
— Мистер Буш! — сказал Хорнблауэр. — Снимайтесь с якоря, пожалуйста. Возьмите курс, чтобы обойти косу.
Стараясь не подавать виду, Хорнблауэр внимательно наблюдал за Бушем. Тот в последний раз огляделся по сторонам, прикидывая направление ветра и начинающегося отлива.
— На шпиле стоять! — скомандовал он. — Отдать передние паруса. Эй, наверху, отдать марсели.
Хорнблауэр вдруг осознал, что может полностью положиться на Буша. Он мог бы с самого начала в нем не сомневаться и напрасно не доверял своим воспоминаниям двухлетней давности. Буш отдавал приказы через правильные промежутки времени. Когда подняли якорь, «Отчаянный» двинулся кормой вперед. Руль положили на борт, матросы на баке обтянули шкоты передних парусов, и корабль повернулся. Буш приказал выбрать шкоты до места и отправил матросов к брасам. Легкий ветер наполнил паруса, и корабль двинулся вперед, наклонившись всего на один-два градуса. В мгновение ока он набрал скорость, при которой судно уже слушается руля, и заскользил по воде, руль уравновешивал давление парусов — живое, прекрасное существо.
Незачем вслух хвалить Буша, слишком уж простая операция — сняться с якоря. Оттого что он снова на идущем по морю корабле, Хорнблауэру стало радостно. Матросы побежали наверх, ставить брамсели, потом нижние прямые паруса. Тут Хорнблауэр вспомнил:
— Мистер Проуз, пожалуйста, дайте мне подзорную трубу.
Он поднял к глазу тяжелую подзорную трубу и направил ее за корму. Еще не совсем рассвело, и «Отчаянный» отошел примерно на милю от недавней стоянки. И все же Хорнблауэр сразу увидел, что искал, — одинокое серое пятнышко на пристани у самой воды. Возможно, мелькало что-то белое, — может быть, Мария махала носовым платком, но в этом он не был уверен. Впрочем, он об этом и не думал. Всего-навсего одинокое серое пятнышко. Хорнблауэр посмотрел снова и опустил подзорную трубу — она была тяжелая, и руки у него немного дрожали. Первый раз в жизни он уходил в море, оставляя на берегу кого-то, небезразличного к его судьбе.
— Спасибо, мистер Проуз, — сказал Хорнблауэр резко, возвращая подзорную трубу.
Он знал, что должен быстро отвлечься, быстро найти, чем занять мысли. К счастью, у капитана на только что вышедшем в море корабле недостатка в заботах не бывает.
— Ну, мистер Проуз, — сказал он, глядя на пенистый след корабля и на разворот парусов, — ветер пока не меняется. Мне нужен курс на Уэссан.
— Уэссан, сэр.
У Проуза было длинное скорбное лицо, как у мула. Он, не меняя выражения, переваривал полученную информацию.
— Вы меня слышали, — с внезапным раздражением отрезал Хорнблауэр.
— Да, сэр, — торопливо ответил Проуз. — Уэссан, сэр. Есть, сэр.
Конечно, было оправдание для его растерянности. Никто на «Отчаянном», кроме самого Хорнблауэра, не знал, что в
