приложить немалую изобретательность. Казалось, по-иному разложить припасы просто невозможно, и все же…
— Может быть… — предложил Буш, и они мгновенно ушли в обсуждение.
Подошел Проуз, козырнул и доложил, что «Отчаянный» держит курс на Уэссан, так круто к ветру, как только может. Вполне естественно, что при упоминании Уэссана Буш навострил уши. Вполне естественно, что Проуз немедленно включился в беседу об изменении дифферента. Чтобы дать место для ежечасного бросания лага, пришлось отойти в сторону. Ветер хлопал полами их сюртуков. Они в море — позади кошмарные дни и ночи подготовки к плаванию, позади — какое бы подобрать слово? — лихорадочные — да, пожалуй, — лихорадочные дни женитьбы. А это нормальная жизнь. Творческая жизнь — делать из «Отчаянного» живой организм, совершенствовать и корабль, и его команду.
Когда Хорнблауэр вернулся к действительности, Буш и Проуз все еще обсуждали возможные изменения дифферента.
— По обоим бортам ближе к корме есть пустые пушечные порты, — сказал он. Как нередко случалось, простое решение пришло именно тогда, когда он был занят посторонними мыслями. — Мы можем передвинуть туда две пушки с носа.
Проуз и Буш замолкли, обдумывая сказанное, а быстрый ум Хорнблауэра уже просчитывал математическую сторону проблемы. Корабельные девятифунтовки весят по двадцать шесть английских центнеров. Вместе с лафетами и ядрами, которые сложены у пушек, набирается около четырех тонн. Хорнблауэр прикинул на глаз расстояние между носом, кормой и центром плавучести — сорок футов до носа и тридцать до кормы. Нет, так дифферент будет слишком сильный, даже притом, что вес «Отчаянного» около четырехсот тонн.
— Как бы рыскать не начал, — сказал Проуз. Он пришел к тому же выводу двумя минутами позже.
— Да. Мы возьмем пушки номер три. В точности что надо.
— И оставим дыру, сэр? — робко запротестовал Буш.
Дыра, конечно, получится, такая же заметная, как на месте выбитого переднего зуба. Она нарушит ровный ряд орудий, придаст судну неряшливый вид.
— Лучше у меня будет уродливое судно в целости и сохранности, — сказал Хорнблауэр, — чем красивое на мели у подветренного берега.
— Да, сэр. — Бушу пришлось проглотить такое кощунство.
— После того как припасы будут израсходованы, мы сделаем все, как раньше, — утешил его Хорнблауэр. — Не будете ли вы так любезны заняться этим сейчас же?
— Есть, сэр. — Буш мысленно переключился на проблему перемещения орудий по движущемуся судну. — Я сей-талями сниму их с лафетов и положу на маты.
— Совершенно верно. Я уверен, вы справитесь, мистер Буш.
Никто, кроме сумасшедшего, не станет передвигать пушки на лафетах по кренящейся палубе — они могут сорваться. А вот если снять их с лафетов и положить на маты (цапфы не дадут им катиться), пушки можно без особого труда перетащить, а потом снова водрузить на лафеты. Буш уже приказал боцману мистеру Уайзу сновать сей-тали.
— Надо будет изменить боевое расписание, — неосторожно сказал Хорнблауэр, — и перераспределить орудийные расчеты.
— Есть, сэр, — сказал Буш.
Привычка к субординации не позволяла ему явно выказать недовольство — в его ответе проскользнул лишь слабый намек на укоризну. Как первый лейтенант, он обязан помнить это сам, без напоминаний со стороны капитана. Хорнблауэр попытался загладить невольную ошибку:
— Я оставляю это на ваше усмотрение, мистер Буш. Доложите мне, когда пушки будут передвинуты.
— Есть, сэр.
Хорнблауэр пересек шканцы, направляясь в свою каюту. Карджилл наблюдал за матросами, сновавшими сей-тали.
— Когда передвинут пушки, корабль будет лучше приводиться к ветру, мистер Карджилл, — сказал Хорнблауэр. — Тогда у вас будет возможность показать, как вы им управляете.
— Спасибо, сэр, — ответил Карджилл. Он, без сомнения, тяжело переживал недавний промах.
Хорнблауэр пошел в каюту: винтики сложной машины, какую представляет собой судно, нуждаются в смазке, и долг капитана — эту смазку обеспечить. При его приближении часовой у дверей вытянулся во фрунт. Хорнблауэр оглядел скудную обстановку каюты. С палубного бимса свисала койка. Стул, зеркальце в переборке, под ним парусиновый умывальный таз в раме. У противоположной переборки стол, под ним — рундучок с личными вещами. И все: больше ничего не поместилось. Но малый размер каюты давал и свои преимущества. В ней нет пушек — она располагается прямо на корме, — и при подготовке корабля к бою не надо будет все убирать.
И это роскошь, большая удача. Девять дней назад — нет, уже десять Хорнблауэр был лейтенантом на половинном жалованье, причем выплату ему приостановили после того, как в результате Амьенского мира не утвердили в звании капитан-лейтенанта. Он не знал, откуда возьмется его следующий обед. Одна ночь все переменила. Он просидел ее за картами с несколькими старшими офицерами, включая лорда Адмиралтейства, и выиграл сорок пять фунтов. Король направил в парламент обращение, в котором сообщал о решении правительства увеличить число судов флота до комплекта, требуемого военным положением. Хорнблауэра назначили капитан-лейтенантом и поручили готовить корабль к плаванию. Сейчас он мог не волноваться о следующем обеде, пусть даже это будет солонина с сухарями. И — не столько в результате совпадения, сколько вследствие всего этого — он оказался помолвлен с Марией и обречен вступить в ранний брак.
В корабельной древесине отдавался стук перемещаемой пушки — Буш работал быстро. Десять дней назад Буш тоже был лейтенантом на половинном жалованье, причем с большей, чем у Хорнблауэра, выслугой. Хорнблауэр не без робости спросил Буша, не согласился бы тот стать у него первым лейтенантом — единственным лейтенантом на военном шлюпе. Удивительно и очень лестно было увидеть искреннюю радость Буша.
— Я надеялся, что вы меня пригласите, сэр, — сказал Буш. — Я не смел поверить, что вы действительно захотите назначить первым лейтенантом меня.
— Никого я не хотел бы больше, — ответил Хорнблауэр.
Тут он едва не упал — «Отчаянный» накренился на нос, потом набок, потом задрал корму, как обычно делает идущее в крутой бейдевинд судно. Сейчас корабль был с подветренной стороны острова Уайт и встретил мощные удары первых атлантических валов. Какой же он дурак! Он совсем об этом позабыл. Если в последние десять дней он и вспоминал о морской болезни, то наивно полагал, будто избавился от своей слабости за восемнадцать месяцев на берегу. Сегодня утром он тоже не думал о морской болезни — слишком был занят. Стоило ему остаться без дела, она оказалась тут как тут. Он отвык от качки — когда судно опять накренилось, он чуть не упал. На лбу выступил холодный пот, подкатывала тошнота. Ему пришла в голову горькая шутка — недавно он поздравлял себя с тем, что знает, откуда возьмется его следующий обед, но теперь гораздо уверенней мог сказать, куда отправится предыдущий. И вот морская болезнь
