— раскаяние. Лучший человек в мире не заслуживает такой любви. Узнай Мария правду, она отвернулась бы от него, рухнул бы весь ее мир. Самое жестокое, что он может сделать, — позволить ей себя раскусить. Этого допустить нельзя. И все же мысль о ее безграничной любви пробуждала в сердце Хорнблауэра все большую и большую нежность. Он поцеловал ее в щеку, потом нашел мягкие пылкие губы. Потом губы напряглись.
— Нет, ангел мой, милый. Я не должна тебя задерживать. Ты будешь сердиться на меня — потом. О жизнь моя, попрощайся со мной сейчас. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любил меня всегда. Потом попрощайся и скажи, что будешь иногда думать обо мне так, как я буду думать о тебе постоянно.
Хорнблауэр сказал. Он сказал нужные слова и в приливе нежности сказал их нужным тоном. Мария еще раз поцеловала его и ничком упала на дальний край кровати. Хорнблауэр лежал, набираясь мужества, чтобы встать. Мария заговорила снова — подушка заглушала голос, но не могла скрыть вымученно-бодрый тон.
— Твоя чистая рубашка на стуле, а башмаки возле очага.
Хорнблауэр спрыгнул с кровати и раздвинул полог. Воздух за пологом был свежее. Снова щелкнула задвижка, и старая служанка просунула голову в приоткрывшуюся щелку. Хорнблауэр едва успел прикрыться ночной рубашкой. Служанка, видя его стыдливость, весело захихикала.
— Конюх говорит, ветер умеренный с зюйда, сэр.
— Спасибо.
Дверь закрылась.
— Такой, как ты хотел, милый? — спросила Мария из-за полога. — Ветер умеренный с зюйда — это ведь значит с юга?
— Да, это годится.
Хорнблауэр заспешил к умывальному тазику и поставил свечи так, чтобы они освещали его лицо.
Умеренный ветер с зюйда сейчас, в конце марта, вряд ли надолго. Он может сменить направление, но наверняка усилится с наступлением дня. «Отчаянный» должен успеть обогнуть мыс и выйти достаточно далеко в море, чтобы быть готовым к любым переменам ветра. Но конечно — как всегда на флоте, — лишнего времени в запасе нет. Скребя бритвой по щекам, Хорнблауэр смотрел в зеркало и видел за своим отражением Марию — она ходила по комнате, одеваясь. Он налил в тазик холодной воды, сполоснул лицо, сразу почувствовал себя освеженным и с обычной торопливостью надел рубашку.
— Ты так быстро одеваешься, — испуганно сказала Мария.
Хорнблауэр слышал, как застучали по дубовому полу ее каблуки. Она поспешно надела чепец. Очевидно, она одевается так быстро, как только может.
— Я спущусь, посмотрю, готов ли твой завтрак, — сказала она и исчезла раньше, чем Хорнблауэр успел запротестовать.
Он тщательно завязал шейный платок, надел сюртук, взглянул на часы, опустил их в карман и сунул ноги в башмаки. Убрал туалетные принадлежности в мешочек и затянул тесемки. Вчерашнюю рубашку, ночную рубашку и халат он сложил в лежавший наготове парусиновый мешок, сверху затолкал мешочек с туалетными принадлежностями. Потом оглядел комнату, проверяя, не забыл ли чего. Смотреть пришлось дольше, чем обычно, — везде были разбросаны вещи Марии. Нетерпеливо распахнув занавески, он выглянул наружу — еще не начинало светать. С мешком в руках Хорнблауэр спустился по лестнице и вошел в гостиную.
Там пахло затхлостью. Качающаяся под потолком лампа едва освещала комнату. Мария стояла у дальней двери.
— Садись сюда, дорогой, — сказала она. — Завтрак сейчас будет.
Она взялась за спинку стула, ожидая, пока он сядет.
— Я сяду после тебя, — сказал Хорнблауэр. Не хватало только, чтобы Мария ему прислуживала.
— О нет, — сказала Мария. — Я должна позаботиться о твоем завтраке. Кроме этой старухи, никто еще не встал.
Она усадила его на стул. Хорнблауэр почувствовал на затылке ее губы и мгновенное касание щеки, но раньше, чем он успел схватить ее, протянув назад руки, Мария исчезла. В памяти осталось что-то среднее между шмыганьем и всхлипом. Открывшаяся кухонная дверь впустила запахи готовки, шипение сковороды и обрывок разговора между Марией и старухой. Потом Мария вернулась — судя по ее торопливым шагам, тарелка, которую она несла, была слишком горячей. Тарелка очутилась перед Хорнблауэром — на ней лежал огромный, еще шипящий бифштекс.
— Вот, дорогой, — сказала она, придвигая ему остальную еду.
Хорнблауэр в отчаянии смотрел на мясо.
— Я купила его вчера специально для тебя, — гордо объявила Мария. — Я ходила в мясную лавку, пока ты плавал на судно.
Хорнблауэр мужественно снес, что жена флотского офицера говорит «плавал». Так же мужественно надлежало отнестись и к бифштексу на завтрак. Он вообще не особенно любил бифштексы, а в таком волнении и вовсе не мог есть. Мрачно предвидел он свое будущее — если он когда-нибудь выйдет в отставку, если он когда-нибудь (как ни трудно в это поверить) заживет в семье, то бифштекс ему будут подавать при каждом торжественном случае. Это была последняя капля — он чувствовал, что не может съесть ни кусочка и в то же время не может обидеть Марию.
— А твой где? — спросил он, оттягивая время.
— О, не буду же я есть бифштексы.
По голосу Марии было ясно: она не допускает и мысли, что жена может питаться так же хорошо, как и муж. Хорнблауэр поднял голову и крикнул:
— Эй, там, на кухне! Принесите еще тарелку — горячую!
— О нет, милый, — сказала Мария, затрепетав, но Хорнблауэр уже встал и усаживал ее за стол.
— Сиди, — сказал он. — Ни слова больше. Я не потерплю бунтовщиков в собственной семье.
Служанка принесла тарелку. Хорнблауэр разрезал бифштекс на две части и отдал Марии бо́льшую.
— Но, милый…
— Я сказал, что бунта не потерплю! — проревел Хорнблауэр, передразнивая собственный грозный шканцевый голос.
— О Горри, милый, ты слишком добр ко мне.
Мария поднесла к глазам платок, и Хорнблауэр испугался, что она все-таки разрыдается. Но она положила руки на колени, выпрямилась и геройским усилием овладела собой. Хорнблауэр почувствовал прилив нежности. Он протянул руку и сжал ее ладонь.
— Ну-ка я посмотрю, как ты ешь. — Он говорил все тем же шутливо-грозным тоном, но в голосе его отчетливо проступала нежность.
Мария взяла нож и вилку. Хорнблауэр последовал ее примеру. Он через силу проглотил несколько кусочков и так искромсал остальное, чтобы не казалось, будто он съел слишком мало. Потом отхлебнул пива — пиво на завтрак он тоже не любил, даже такое слабое, но догадывался, что старая служанка не имеет доступа к запасам чая.
Внимание его привлек стук за окном. Конюх открывал ставни — за окном на мгновение мелькнуло его лицо, однако на улице было еще совсем темно. Хорнблауэр вынул часы — без десяти пять, а он приказал шлюпке ждать его в Салли-порте в пять. Мария видела, как он вынимал
